Читаем Живописец душ полностью

– Нужно было поубивать всех мавров несколько веков назад! – воскликнул новоприбывший.

– Как это возможно, – возразил первый. – В Африке их миллионы.

Валенсийцы приняли Далмау в свой круг, и капрал, которому поведали о его несчастье, велел ему сесть у костра, разведенного посреди мостовой. Войска располагались на бивак прямо на улицах Барселоны. Тут Далмау понял, где проведет первую ночь нового, смутного периода своей жизни: с теми, у кого был приказ о его аресте.

В понедельник, 2 августа 1909 года рабочие, служащие и чиновники вернулись на свои рабочие места, где им сполна выплатили жалованье, полагающееся за неделю, в течение которой они делали революцию, жгли церкви и стреляли в солдат и полицейских. В тот же понедельник газеты, близкие к правительству, которые было дозволено распространять, поместили сводку о событиях Трагической недели вместе с требованием незамедлительных и жестоких репрессий. Далмау покинул валенсийский полк до того, как мальчишки, продавцы газет, накопив сил за семь дней безделья, начнут выкрикивать новости и огласят, в частности, что объявлен в розыск художник Далмау Сала, богохульник и радикал, вдохновитель мятежей.

Второй раз в жизни Далмау слышал, как мальчишки выкрикивают его имя на улицах Барселоны. Многие из них вместе со сверстниками первыми бросались поджигать церкви, но остались безымянными. А вот его имя было у всех на устах: он написал три картины, ужасающе недвусмысленные, а в Народном доме, стоя на возвышении рядом с фортепьяно, под приветственные крики собравшихся призывал рабочих к борьбе. И если не жег христианские храмы по всему городу, то лишь потому, что Эмма предупредила его. В Трагическую неделю Церковь дорого заплатила за обман и ухищрения, благодаря которым удерживала контроль над обществом, особенно над бедняками, чье предназначение – покорно служить людям богатым и обладающим властью. Церковь понесла ужасающие материальные потери. За это они и боролись: за разрушение прогнившей структуры. И добились своего, заключил он, вспоминая сверкающие глаза Эммы, чувствуя после стольких лет прикосновение ее губ к щеке.

Он должен ее найти. Должен ей помочь.

С Ла-Рамбла он проник в Раваль, где от баррикад оставались одни обломки, а оттого, что булыжники мостовой вынимали и ставили на место, обнажилась гнилостная почва и поднялась вонь. В одном из переулков Далмау наткнулся на нищих: сидя на том, что осталось от стены разрушенного дома, они осушали бутылку вина, пуская ее по кругу. Далмау снял с одного грязную, драную шапку, и прежде, чем тот успел обернуться, предложил ему свою, и нищий, тщательно осмотрев обновку, нацепил ее на голову.

– А моя тебе не нравится? – спросил тот, кто сидел рядом со счастливчиком.

Далмау хотел было сказать правду, но лишь выдохнул с силой и обратился к бродяге:

– Нет. Мне нравится эта, – заявил он и водрузил шапку себе на голову, чувствуя, как пот нищеброда впитывается ему в волосы, – но, может быть, твои башмаки мне подойдут.

Эти башмаки еще походили на обувь, и тряпки, которыми были обмотаны подошвы, не совсем скрывали их. Отвращение, какое он испытал, надевая шапку, и в сравнение не шло с тошнотой, накатившей, когда пришлось обувать эти башмаки. Далмау хотел припомнить времена, когда он сам влачил такую жизнь, отирался среди нищих и скитался по улицам, но те ощущения уже улетучились, а нынешние были реальными: обноски липли к коже, обдавали жаром, смердели.

Он также обменял свою рабочую блузу, но брюки снять отказался, хотя нищие и настаивали. Зайдя подальше в развалины дома, выпачкал штаны грязью, вымазал руки, лицо, волосы и бороду. Прихватив за горлышко пустую бутылку, зашагал не спеша, как обычный опустившийся пьяница, и дошел до ворот тюрьмы «Амалия», где содержали и насиловали его сестру Монсеррат. С тех пор положение вещей изменилось, мужчины теперь сидели в другом исправительном заведении – Модело, построенном пять лет назад на окраине рядом с казармами кавалерии, бойней и ареной для боя быков «Лас-Аренас». Может, мужчин в тюрьме «Амалия» больше и не было, но толпа у входа была такой же густой, как в те времена, когда Далмау приходил сюда вместе с адвокатом Фустером. Люди явились узнать, что сталось с их близкими.

Далмау предполагал, что где-то в плотной толпе – его мать. Уклонившись от трамвая, сворачивающего на кольцо – они уже ездили без всякой защиты, – Далмау прислонился к дереву напротив тюрьмы, постепенно сполз по стволу и уселся на землю. Прижал бутылку к груди, словно какое сокровище, прикрыл глаза и притворился, будто дремлет, а сам наблюдал за воротами тюрьмы, беспрестанно думая об Эмме, перебирая все варианты развития событий, один другого драматичнее.

Его мать вышла из тюрьмы около полудня. Шла медленно, понурив голову. Далмау неуклюже поднялся и пошел с протянутой рукой среди гуляющих, мало-помалу приближаясь к Хосефе, которую перехватил уже близ рынка Сан-Антони.

– Подайте милостыньку, – тихо пробормотал он. Хосефа отвернулась, даже не взглянув на него. – Пожалуйста, – настаивал Далмау, на этот раз даже не изменив голос.