Читаем Живописец душ полностью

– Он – живописец рабочих! Художник народа! – Зал снова взорвался аплодисментами. – Мы, республиканцы, будем вечно ему благодарны. Здесь его дом, мы – его семья. И ты, товарищ учительница. Позволь заменить тебе отца, злодейски убитого нашими врагами. Ты под моей защитой. Даю в этом слово перед всеми моими товарищами. Ради вас мы готовы на все. Мы перед вами в долгу. Глядите на эту картину! – обратился он к залу, потом немного помолчал. – Молодые варвары! – воззвал наконец, взглядом выискивая в зале своих бойцов. Многие подняли руки, истошно вопя. – Громите, грабьте убогую, жалкую цивилизацию этой несчастной страны! – наставлял их Леррус. – Разрушайте ее храмы! – продолжал он, упорно показывая на картину Далмау. – Прикончите ее святых! – Аплодисменты и приветственные крики сменились руганью и призывами к битве. – Сдирайте покров с послушниц, делайте их матерями, чтобы улучшить породу!

Раздался хохот, призывы к действию. «Изнасиловать их!» «Отыметь!» «Перепортить всех подряд!» «Порвать целки!»

А Леррус продолжал свою зажигательную речь.

– Уничтожайте записи. Сжигайте все документы на право собственности. Разрушайте общество богачей и буржуев. Сколачивайте воинство пролетариев, чтобы содрогнулся мир. Теперь тебе слово. – Он взял Эмму за руку и подвел к краю галереи.

– Плюйте в лицо попам!.. – начала та.

Но не смогла продолжить. У дверей Народного дома зазвучали выстрелы, в окна полетели камни. Карлисты и члены Каталонской Солидарности после речей Лерруса против религии и монахинь бросились на штурм Народного дома. Люди пришли туда семьями, с маленькими детьми; это не был политический митинг. «Молодые варвары», большинство рабочих и некоторые их жены побежали защищать свою территорию. Эмма спрыгнула с галереи и присоединилась к ним, вопя как оглашенная.

– Блузка… – только и успела вскрикнуть Хосефа, сидевшая в первом ряду, когда молодая женщина пронеслась мимо нее и Хулии, даже не обернувшись.

Хосефа зажмурилась, затрясла головой, ведь кружева стоили уйму денег. Но быстро забыла о них. Подняла девочку на галерею. «Присмотри за ней», – попросила сына.

– Что вы собираетесь делать, мама? – забеспокоился Далмау. – Ведь не пойдете же вы на улицу?

И вслед за Эммой Хосефа исчезла в толпе, все еще переполнявшей зал, но не стала выходить на открытую площадку между фасадом Народного дома и железнодорожными путями: там сейчас разгоралась ожесточенная битва. Вместо этого направилась к двустворчатой двери, ведущей из зала в кухни. Там готовился праздничный ужин.

– Вам сюда нельзя, сеньора, – предупредил ее официант.

– Еще как можно, – отозвалась Хосефа, к вящему его изумлению.

– У вас какое-то дело? – настаивал он.

– Эспедито. Я ищу Эспедито. – Хосефа окинула взглядом кухню, растерявшись перед хаосом, царившим там. Эспедито. Это имя Эмма твердила раз за разом, выкрикивала в кошмарах. – Кто это?

– Вон тот, – отвечал официант, показывая на толстого повара, который, весь в поту, вооружившись ножом и топором огромных размеров, разрубал на прилавке говяжью грудинку. Хосефа вздохнула. – Осторожней с ним, – предупредил официант, видя, что женщина решительно направляется к толстяку.

Она прошла через всю кухню, притягивая взгляды поварят и поваров. Гомон стих. Даже сам Эспедито обернулся прежде, чем Хосефа приблизилась к нему.

– Эспедито? – все же уточнила она, подойдя поближе. С жирного повара пот тек ручьями. Он сжимал в руке нож и весь был забрызган кровью, ошметками мяса и костей.

– Кто вы такая? Что вам нужно?

Феликс, шеф-повар, подошел к ним.

– Хочу напомнить тебе то, что сказал Леррус насчет Эммы, – прошептала Хосефа. – Он сказал, что заменит ей отца. Того, которого убили в Монжуике. Что защитит ее. Защитит, понимаешь? И слово дал. При всем народе. Знаешь ты, что это значит, каналья, сукин сын? – проговорила она сквозь зубы.

Лицо повара, и без того красное от усилий, побагровело еще больше. Эспедито стиснул рукоятку ножа, занес его. Феликс хотел было вмешаться, но Хосефа жестом остановила его.

– У него духу на это не хватит, – успокоила она шеф-повара, потом вперила свой усталый взгляд в самые глубины подлой души Эспедито. – Я – мать художника, написавшего картину, которая так понравилась и твоим вождям, и газетчикам и так оскорбила ханжей и святош; мать художника, который должен подарить еще две картины этому дому, и я предупреждаю тебя: если ты хоть пальцем дотронешься до Эммы, даже заговоришь с ней – и новых картин не будет, и эта здесь не останется. Ты понял? Тебя вышвырнут с работы, да и тебя тоже, – повернулась она к шеф-повару, – за пособничество. Я выразилась ясно?

– Это больше не повторится, – пообещал Феликс.

– Республиканцы в долгу перед Эммой и моим сыном. Так сказал Леррус, великий Леррус! Помните об этом. Все вы, – она вызывающе оглядела тех, кто был в кухне, – помните.