Читаем Живописец душ полностью

– Что вы хотите этим сказать? – смог наконец выдавить из себя Далмау, все еще не веря своим ушам. – Как это – «на помойку»?

– Именно так. Это не метафора, и я не шучу: ее выбросили на помойку, сочтя безнравственной.

– Безнравственной? – встрепенулся Далмау. – Кто ее выбросил?

– Присядьте, прошу вас, – снова предложил Пиродзини.

На этот раз они не то что уселись, а бессильно опустились на стулья, которые секретарь отодвинул для них, Далмау между двух женщин.

– Послушайте… – начал Пиродзини, но Далмау тут же его перебил:

– Кто?

– «Льюки», – ответил секретарь. – Нашли, что в картине присутствуют голые женщины, что непристойно и неподобающе на такой выставке, как эта. Излишне говорить, что я с этим не согласен.

Далмау вспомнил девушек с мозаики: одни фигуры не закончены, другие танцуют нагими на берегу реки. Он мог бы это предвидеть.

– Кто конкретно из «Льюков»? – Он не дал секретарю времени ответить. – Дон? – Какой уж там «дон», много чести. – Мануэль Бельо, – заключил он, ни минуты не сомневаясь.

– Да, – подтвердил Пиродзини.

– Сукин сын!

– Прошу вас, следите за речью, – сделал замечание секретарь, уже усевшись за стол и скрестив руки на груди. – Послушайте: я не якшаюсь с «Льюками» и не придерживаюсь их чрезмерно консервативных взглядов, но не только вы пострадали от цензуры, которую нам навязали члены этой художественной группировки. Не надо далеко ходить: на помойку тоже выбросили, как безнравственную, маленькую бронзовую фигурку нагой женщины… И знаете, кто автор? – Пиродзини сделал паузу; Далмау и обе женщины сидели перед ним в полном замешательстве. – Огюст Роден. – Он подождал, надеясь, что имя произведет впечатление; напрасно. – Огюст Роден! – повторил он с пафосом. – Гениальный скульптор, сказавший, как и французские импрессионисты, новое слово в искусстве; мастер, до которого далеко любому из членов Общества Святого Луки. И одна из его скульптур тоже отправилась на помойку.

– Это должно утешить меня? – взорвался Далмау.

Пиродзини сжал свои переплетенные пальцы так, что они побелели, и вздохнул.

– Нет, сеньор Сала. Это не утешение. Вы написали прекрасную картину, должен признаться. Я сам подумывал купить ее для моей личной коллекции, и купил бы, если бы не такой поворот событий. Вы еще так молоды. Можете повторить…

– Вы сами знаете: это не из-за голых женщин. Это личная месть… Мануэля Бельо.

Не так-то просто было опустить «дон» после стольких лет общения с учителем.

– Нет, не знаю.

– Я подам в суд.

– И ничего не добьетесь. Погрязнете в исках, и неизвестно, чем все кончится. Вы отдали картину на выставку, назначив цену в четыреста песет; это все, что вы можете требовать; учреждение больше ничего вам не должно, вы как будто продали свою работу, понимаете? Если потом ее выбросили на помойку или повесили в борделе, вас это не касается.

Тишину, установившуюся в секретариате, нарушила Хосефа:

– Они всегда выигрывают, сынок.

Пиродзини на мгновение перевел взгляд на Хосефу, потом снова обратился к Далмау:

– Я уполномочен предложить вам за картину сто пятьдесят песет.

– Ее оценили в четыреста! – вскрикнул Далмау.

– Возьми, сынок, – посоветовала Хосефа, – возьми и забудь об этих… – Она осеклась, подыскивая приличное слово. – Бессовестных?

Хосефа сказала это, вперив взгляд в Пиродзини, тот кивнул, признавая, что сказано мягко. Грегория, все еще очень бледная, молчала.

– Но, мама…

– В таких случаях не принято платить начальную цену, – вставил секретарь.

– Возьми деньги, Далмау. Это не наш мир.

Второй раз в жизни Далмау понадеялся, что сможет в него войти. Дон Мануэль! А он-то удивлялся, что картину приняли; теперь все понятно. Дон Мануэль только этого и ждал. Не будь нагих речных фей, он нашел бы другой способ его унизить. Сколько иллюзий отправилось на помойку вместе с его картиной и статуэткой Родена! Он повернулся к Грегории. Девушка сидела, низко опустив голову. Звон монет заставил его встрепенуться: секретарь считал деньги, складывал в столбики на столе, будто Далмау уже согласился их принять. Он вопросительно посмотрел на мать, и Хосефа еще раз кивнула. «Бери!» – сказал ее взгляд. А если он не возьмет? Если встанет, плюнет на все и уйдет восвояси? Далмау беспокойно заерзал на стуле. Пиродзини продолжал выстраивать столбики. Почему нет? Для них это подачка. Для него оскорбление.

– Можете дальше не счи…

Рука Хосефы опустилась ему на локоть. Она поджала губы, потом улыбнулась.

– У нас, рабочих, нет права отказываться от денег, – заявила она. Секретарь перестал считать. Грегория подняла взгляд. Далмау внимательно слушал мать, размышляя над ее словами. – Оставь горделивую позу для богачей и глупцов. Если тебе самому не нужна такая сумма, в наши тяжелые времена много нуждающихся, им можно помочь. Товарищи бедствуют, у них нет работы, но есть дети, которых надо кормить.

Далмау вручил деньги Хосефе прямо на лестнице Дворца. «Держи», – сказал ей сурово. Не дожидаясь возражений, быстро сбежал по ступенькам, оставив женщин наверху.

– Далмау… – позвала Грегория.

Он обернулся.