Читаем Живописец душ полностью

Вот что хотел Далмау воплотить в своем творчестве и в своей жизни. И вроде бы добился этого в картине «Мастерская мозаики», где сочетание деталей приводило к удивительному результату; так говорил Маральяно и еще несколько знатоков, которым показывали полотно. И потом, разве его не приняли на выставку, где представлены великие мастера живописи? Это вселяло в Далмау присутствие духа, когда он чувствовал, как умаляется, поглощается гигантской пастью, когда вместе с Грегорией входил во Дворец искусств, монументальную конструкцию из кирпича и железа, характерную для эфемерных выставочных павильонов: Дворец и был построен для Всемирной выставки 1888 года в Барселоне, напротив Парка, где они гуляли среди деревьев, фонтанов и цветов, но там же, у Парка, находился и диспансер, где он провел немало ночей, одурманенный алкоголем и морфином, а на верхнем этаже – приют, где можно было провести три ночи каждые два месяца.

Дворец, прямоугольное здание с башенками по углам, состоял из трех частей. Центральный пролет, вдвое шире боковых крыльев, вздымался с нижнего этажа к большому просвету, на высоту тридцать пять метров. Боковые крылья на нижнем этаже разделялись на выставочные залы, выходившие в центральный пролет, а по периметру верхнего этажа тянулась балюстрада, тоже выходившая в главный зал, под просветом. Дворец предназначался для временных и постоянных выставок, концертов, хотя акустика и оставляла желать лучшего; демонстрации всякого рода изделий, а также для конгрессов, митингов, празднеств и прочего досуга барселонцев.

Далмау и Грегория задержались на мгновение под поддерживаемой колоннами балюстрадой, где открывался проход в центральный зал. Справа и слева располагались кабинеты устроителей, а пространство главного пролета уже переполняли экспонаты, которые следовало разместить по залам; почти все еще не распакованные, в большинстве своем картины и скульптуры, но также и мебель, мозаики, светильники, плафоны, сундучки, витражи, алтари, камины, двери… В глубине зала виднелся великолепный орган работы Акилино Амесуа и изящная лестница, ведущая на верхний этаж.

Далмау показалось, будто картина, которую он держал в руках, утратила вес, стала легче перышка, потеряла смысл перед таким великим множеством работ, подписанных великими мастерами. Он узнавал некоторых художников, скульпторов, даже архитекторов, например Пуч-и-Кадафалка, они разговаривали, прогуливаясь по залу, ведь большинство из них входило в состав различных комиссий, ведавших организацией выставки. Все эти гении приветствовали друг друга, беззаботно смеялись, а у Далмау сосало под ложечкой, и он ужасно робел. Картина все уменьшалась и уменьшалась, пока не превратилась в простой лист бумаги, который так и напрашивался, чтобы его скомкали и выкинули в ближайшую урну.

– Ищете что-то? – Вопрос задала женщина, уже немолодая, седоволосая, со сдержанными манерами; она подошла к молодой паре и встала рядом, перед центральным пролетом, будто видя его в первый раз. – Впечатляет, правда?

Далмау и Грегория кивнули в унисон.

– Вы принесли картину на выставку? – спросила женщина через несколько секунд.

Далмау вышел из ступора.

– Да, да.

Донья Беатрис, так звали даму, приняла их в одном из кабинетов слева от вестибюля. Далмау Сала, да, такой значится в списках. Картина. «Мастерская мозаики». Да. Это она? Нет, нет, распаковывать не надо. Донья Беатрис вынула из ящика стола формуляр, стала заполнять мелким, изящным почерком. Имя, адрес, название работы… «Четыреста песет, верно?» – уточнила прежде, чем записать цену. «Кратко опишите картину», – попросила она Далмау. «Достаточно», – прервала с улыбкой, видя, что тот слишком распространился. Зарегистрировала поступление картины, присвоила номер, пометила, как должно, и вручила Далмау документ, подтверждающий передачу и прием работы.

– Удачи, – сказала на прощание, протягивая ему руку. – Награды не могут достаться всем, но я бы хотела, чтобы одну из них получил молодой каталонский художник, такой как вы.

– Хорошо бы, – улыбнулся Далмау.

– Я слышала благоприятные отзывы о вашей работе от некоторых членов приемной комиссии, – шепотом призналась донья Беатрис и подмигнула ему. – Не теряйте надежды.

Окрыленный такой похвалой, Далмау дожидался 23 апреля, дня святого Георгия, покровителя Каталонии, даты открытия выставки. Маральяно подтвердил слова доньи Беатрис: его картина произвела хорошее впечатление на нескольких членов жюри. Грегория его воодушевляла, улыбалась, даже стала прикидывать, что они могли бы сделать, если бы Далмау получил одну из наград.

– Самая большая премия – королевская: шесть тысяч песет. Представляешь, Далмау? Шесть тысяч! И если ты продашь картину, а ты обязательно продашь, – еще четыреста. Целое состояние!

Тогда его взгляд, обычно кроткий, загорался несбыточной мечтой, которую Далмау всячески гнал от себя: невозможно, чтобы он, в конечном счете художник начинающий, превзошел великих мастеров.

– Ладно, – уступала Грегория, немного подумав, – но ведь назначено около тридцати разных премий.