Читаем Живописец душ полностью

Предупрежденный, Далмау вошел и в знак приветствия кивнул женщине, которая, сидя за кухонным столом, лущила горох. Оглядывать всю квартиру он не стал. Направился к комнате матери, дверь в которую была открыта, глубоко вздохнул, постучал по косяку и вошел. Хосефа сидела на шатком стуле там, где раньше была швейная машинка. Теперь она шила вручную, медленно, чуть приподняв работу к окну, откуда, вдобавок к огарку парафиновой свечи, которая стояла на подоконнике, прилепленная к какой-то картонке, просачивалось еще немного дневного света. Взгляд Далмау невольно обратился к втиснутой между кроватью и шкафом колыбели, где спала девочка. Когда он снова взглянул на мать, та уже опустила шитье на колени и, узнав сына, вся задрожала, широко улыбаясь. Эта улыбка вернула Далмау в детство: точно такой улыбкой она встречала своего малыша, обнимала его, ерошила волосы, тормошила, наконец, спрашивала, как прошел день.

– Сынок! – воскликнула Хосефа. – Я знала, знала, что ты не умер.

Улыбка сменилась слезами. Далмау не посмел подойти, броситься в раскрытые объятия, так и оставался в дверном проеме. Эмма стояла позади.

– Простите меня, мама, – наконец выдавил он. – Простите за все то горе, какое я вам причинил. Мне искренне жаль.

Хосефа решительно встала, вытерла слезы рукавом, в два шага пересекла спальню и сама обняла Далмау.

– Мама, я этого не стою.

Хосефа обнимала сына, положив голову ему на грудь, и что-то шептала, будто молилась. Далмау показалось, будто он уловил имя отца. Томас, снова и снова. И «спасибо», еще и еще раз.

– Простите меня, – повторял Далмау.

– Что тут прощать, Далмау, – наконец смогла она произнести. – Ты мой сын. Увидеть тебя живым… и здоровым, – добавила она, чуть отстранившись и тиская его за плечи, словно желая убедиться в том, что это правда, – большей радости я не испытала за всю мою жизнь. Все позади, Далмау. Матери не помнят обид от тех, кого родили: ты был и навсегда останешься частью меня.

Далмау ощутил дрожь во всем теле, услышав это признание. А он сомневался, простят ли его, медлил, не осмеливался умолять, скрывался… Не бывает обид между матерью и сыном, отсюда простота, искренность в поведении Хосефы, хотя все равно…

– Но я поднял на вас руку. Мне нужно, чтобы вы простили меня, мама. Я должен это услышать.

– Если у кого тут и нужно просить прощения, так это у меня!

Далмау обернулся и увидел, как мощный детина грубо оттолкнул Эмму, выпихнув ее в коридор.

– Это еще кто?

Больше Далмау не успел ничего сказать. Не дав ему опомниться, мужчина ударил его по лицу. Все, кроме Эммы, набились в тесное пространство между кроватью, колыбелью, стеной и дверью.

– Анастази!

Это крикнула Эмма. Далмау отстранил от себя мать, но сам не увернулся от второй оплеухи. Тогда и он ударил Анастази кулаком в лицо. Рев, который исторг детина из огромного рта, заглушил крики Эммы и Хосефы и даже плач девочки, которая проснулась, перепуганная. Одновременно амбал с силой подался назад, налетел на Эмму, стоявшую в коридоре, и притиснул ее к стене. Молодая женщина ушибла спину и голову и не удержалась на ногах. Далмау в бешенстве набросился на Анастази, выставив оба кулака. Ничего не вышло. Амбал парировал удары предплечьями, которые показались Далмау железными брусками, и внезапно схватил его за горло одной рукой: этой ручищи хватило, чтобы стиснуть шею целиком и перервать дыхание. Не ослабляя хватки, Анастази приволок Далмау на кухню и усадил за стол, где его жена продолжала лущить горох.

– Ты, должно быть, и есть пресловутый Далмау, мертвый морфинист, – начал он, усаживаясь напротив. – Я не ошибся?

– Нет, – прохрипел Далмау и закашлялся: ему все еще было трудно дышать. – Это я.

Жена амбала поспешно собирала со стола горох, чтобы муж в пылу ссоры не разбросал его; дети, грязные и сопливые, приникли к отцу; Хосефа встала за спиной сына, а Эмма, корчась от боли, укачивала Хулию, чтобы та перестала плакать.

– По твоей вине, – продолжал Анастази, тыча пальцем в Далмау, – я потерял много денег, больше четырехсот песет, все мои сбережения. Наваху, новый костюм, все, что у меня было. Круглым счетом на восемьсот песет.

– Почему по моей вине? – изумился Далмау. – Я-то тут при чем?

– Когда судейские пришли выносить из дома имущество за твои долги, забрали заодно и мое.

– По договору, который ты заключил с доном Мануэлем, когда тот тебя откупил от армии, – сочла нужным пояснить Хосефа, не зная, что Эмма опередила ее.

– Ясно, – кивнул Далмау.

– Ясно… И дальше что? – рявкнул Анастази. Удар, которого ожидала Ремеи, обрушился на стол с силой кувалды. Ей оставалось убрать всего несколько стручков гороха, которые и подскочили в воздух. Анастази пронзил Далмау взглядом. – Как ты мне все это вернешь?

– У меня ничего нет.

– Е-е-е-сть, – протянул амбал нараспев. – Конечно есть. У тебя есть мать и вот эта, – добавил он, указывая на Эмму. – Как-то ведь она с тобой связана.

– Но они ни в чем не виноваты.