Читаем Живописец душ полностью

– Дон Рикардо… – Далмау протиснулся сквозь толпу, окружавшую пахана. – Я так понимаю, вы довольны моей работой.

– Да. Очень. Ты уходишь? – спросил тот. Далмау кивнул. – Держи. – Дон Рикардо остановил его, принял из рук шестерки несколько монет и вручил Далмау. – Это поможет тебе продержаться несколько дней. Конечно, Маравильяс ждет тебя снаружи, я послал ей весточку, – добавил он. Спрятав монеты, Далмау протянул ему руку, и дон Рикардо пожал ее, потом продолжил: – И если город тебе не придется по нраву, ты знаешь, где твой квартал.

Далмау язвительно расхохотался.

– И вот эти его жители? – спросил, обводя взглядом подручных барыги, которые раз за разом лупили его; рыбака, который его, лежачего, пинал ногами; типа, который дал ему пинка под зад, и многих, многих других…

– Ты несправедлив. Вот эти его жители, – проследил дон Рикардо за его блуждающим взглядом, – избавили тебя от порока. Посмотрим, сможешь ли ты продержаться сам. Мало кому удается выбраться из дерьма, в которое ты влип.

– Значит, я должен еще и спасибо сказать? – спросил Далмау так же язвительно.

– Должен, – ответил тучный пахан совершенно серьезно.

Этот серьезный тон заставил Далмау задуматься. Возможно, он прав. С ним обращались сурово, били и окунали в море, когда он бесновался, но все это мало-помалу заставляло забыть о томившей его жажде, пока наконец непосильный труд и дурное обращение не стали ощущаться болезненнее, чем отсутствие наркотика.

– Спасибо вам всем, – выдавил он из себя перед тем, как выйти из хижины.

Снаружи, в толпе любопытных, которых не пригласили на праздник, его ждали Маравильяс и Дельфин. Далмау подошел к trinxeraires, окликнул их, и все вместе они отошли от толпы в сторону берега.

– Как дела, маэстро? – спросила девочка.

Далмау вгляделся в нее. За месяц, который ушел на создание портрета, сам он отъелся, стал выглядеть лучше, а trinxeraire оставалась такой же, как всегда, оборванной и грязной замухрышкой.

– Дон Рикардо сказал, что это вы нашли меня на улице и притащили сюда.

– Да, мы, – ответила Маравильяс. – Ты был как мертвый…

– Спасибо вам.

– Спасибо – и только? – Девочка нахмурилась.

Далмау скорчил недовольную мину.

– Я видел, как толстяк тебе заплатил, – сказал Дельфин с упреком.

– Да, но… – Далмау сдался и вытащил монеты, которые дон Рикардо только что вручил ему. – Сколько вы хотите?

– Сколько стоит твоя жизнь? – спросила Маравильяс.

Далмау ссыпал монеты в протянутую ладонь девочки.

– Теперь мы в расчете?

– Да, – отвечала та. – До следующего раза.

– До следующего? – повторил Далмау. Истощенная, грязная и оборванная, жалкая и вонючая, Маравильяс всем своим загробным обликом вдруг вернула художника на тонущие в нечистотах улицы, по которым он скитался. Он вгляделся в лишенное выражения лицо: глаза, глубоко сидящие в лиловых глазницах, сухие, в трещинах губы, короста на лбу и на щеках. Встретил ее взгляд, пустой и мертвый, и понял, что она имела в виду. – Следующего раза не будет, – заверил он. – В этот капкан я больше не попадусь.

Маравильяс поджала губы и вновь подтолкнула брата в сторону хибар, из которых состоял Пекин.

В приюте у Парка на три дня максимум ему предоставят постель, завтрак и вечером суп. Это место первым пришло ему в голову, пока он брел вдоль железнодорожных путей к Французскому вокзалу, откуда два шага до заведения, так много сулящего. Сотрудник мужского отделения, ведущий регистрацию вновь прибывших, не понял, кто это, пока не услышал имя Далмау Сала, и даже после этого не сразу узнал в молодом человеке с редкой бороденкой и длинными волосами, в старой, но опрятной одежде наркомана, который не раз попадал в диспансер, устроенный при том же приюте.

Сотрудник хотел было сказать что-то, но предпочел промолчать; многие вроде бы реабилитировались, во всяком случае на первый взгляд, но очень скоро возвращались к пагубной привычке. Не хотелось в очередной раз ошибиться, преждевременно порадоваться за одного из бедняков, прибегающих к благотворительности: город никого не щадит, а годы, проведенные на этом посту, сделали его толстокожим. «Далмау Сала», – записал он в регистрационной книге.

– Профессия? – спросил устало.

– Плиточник, – уверенно отвечал Далмау.

Он думал об этом всю дорогу от Пекина. Если не считать дизайна изразцов и живописи, единственное, что он умел делать, это укладывать плитку. Как он убедился, пока писал портрет дона Рикардо, способность творить покинула его, да и во всяком случае место рисовальщика на фабрике изразцов ему не светит. Было бы глупо даже пытаться найти таковое на любой из фабрик Барселоны. Однако никто не мог оспорить его опыт в укладке любого вида керамических деталей, этим он занимался с тех самых пор, как поступил на работу к дону Мануэлю Бельо. Каменщики, привыкшие работать с материалами типа кирпича или камня, не уделяли керамике должного внимания, а изразцы требовали к себе деликатного, чуть ли не любовного отношения. Фабрик было немного, мест рисовальщиков еще меньше, а вот строек – предостаточно; там-то Далмау и найдет себе приличную работу.