– Вы отсюда живыми не выйдете, ублюдки! – пригрозил Томас.

Жандарм немного ослабил хватку, и Фустер заговорил, стараясь сохранять хладнокровие:

– Теперь вы убиваете и адвокатов тоже? Вы представляете, что из этого выйдет? Все юристы Барселоны, республиканцы и монархисты, правые и левые, набросятся на вас.

В темном, вонючем коридоре установилось молчание. Слышалось только частое дыхание Далмау, который, весь дрожа, переступал с ноги на ногу в нескончаемом танце.

– Вы возьмете на себя такую ответственность? – продолжал адвокат, обращаясь теперь к троим из муниципальной гвардии. Двое помотали головой, третий потупил взгляд. – Тогда пошли, – заключил Фустер, беря Далмау за руку.

Но увести его не удалось. Дон Мануэль помешал этому, вцепившись в другую его руку.

– Я тебя убью, – прошипел он, тряся Далмау за плечо. – Ты заплатишь за то, что сделал с моей дочерью. Богом клянусь, я не успокоюсь, пока не увижу тебя мертвым, тебя и всю твою семейку.

– Начинайте с меня, ханжа паршивый, – с вызовом проговорил Томас, отталкивая его.

Жандармы подступили ближе, Томас и Фустер тоже. Полицейские с улицы Россельон встали между двумя группами.

– Уходите, – велел один из них Томасу.

Адвокат, не раздумывая долго, направил братьев дальше по коридору, пока полицейские сдерживали жандармов. Хосефа вскочила со скамейки, увидев сына. Хотела обнять его, но Далмау ее оттолкнул. В полуподвале было не очень-то светло, но все отметили его воспаленные, налитые кровью глаза, грязную, порванную одежду; весь бледный, он обильно потел, и каждый мускул был напряжен до предела.

– Мои вещи! – заорал он, оборачиваясь и оглядывая помещение, не обращая ни малейшего внимания на мать, брата и юриста. – Где мои личные вещи?

– Я схожу за ними, – вызвался Фустер.

– Пойдем на улицу, брат. – Томас взял его под руку.

Далмау высвободился резким движением.

– Сынок, пожалуйста, – взмолилась мать.

– Мои вещи! – повторил Далмау и, оставив брата и мать, направился к Фустеру, который как раз разговаривал с полицейским.

– У него наркотическая ломка, – сказал Томас матери. – Что это: опиум, морфин? Вы об этом знали, мама?

– Разве мать может знать обо всем? Ведь и ты, Томас, тоже не знал.

– Тут был пузырек морфина! – орал Далмау перед столом полицейского, тщетно перетряхивая все свои вещи. – Где он? Кто его взял?

– Его взяла моя дочь, – раздался голос дона Мануэля, который уже поднялся к ним. – Этот пузырек, который ты так старательно ищешь, убил ее.

Далмау не посмел взглянуть учителю в глаза. Он забрал свои вещи, рассовал их по карманам. Подхватил пальто и шапку и выбежал из участка, не попрощавшись ни с кем.

– Сынок… – безуспешно старалась удержать его Хосефа.

Никто из троих не пошел следом за Далмау, когда тот покинул участок на улице Россельон.

– В таком состоянии нет смысла с ним говорить. Он никого не станет слушать, пока не уколется снова, – поведал Томас.

– А что потом? – произнесла Хосефа шепотом, будто не осмеливалась в полный голос задать этот вопрос.

Тут дон Мануэль и двое жандармов прошли мимо них, направляясь к выходу.

– Соболезную вашей утрате. – Хосефа воспользовалась случаем, чтобы выразить сочувствие дону Мануэлю.

– Вы? – спросил тот с издевкой, останавливаясь перед ней. – Ведь это ваш сын…

– Нет, – перебила она. – Это вы. – Учитель нахмурился. – Да, это вы улестили, поманили выгодой хорошего паренька и позволили ему пойти по кривой дорожке. Вы, богатые, располагаете людьми по своей воле, используете их, губите, а потом сами жалуетесь. Да, вы потеряли дочь, и мне правда жаль, но что вы оставили мне? Отброс, который покатится все ниже и ниже, пока не умрет в канаве.

– На это я уповаю и этого желаю, сеньора, – изрек дон Мануэль Бельо.

11

Ее столько раз били, что боль стала основным в ее жизни ощущением, хотя и не слишком приятным. Но вот голода Маравильяс не выносила: потребность съесть что-нибудь, хотя бы позеленевший огрызок хлеба, доводила ее до безумия. От холода она укрывалась где-нибудь за углом, лежала неподвижно, мелко дрожа, смирившись с мыслью, что утром, возможно, уже не проснется. Такие ощущения, как любовь или удовольствие, отсутствовали в жизни trinxeraire, которая с тех пор, как помнила себя, бродила по улицам. А вот боль всегда сопровождала ее, жила вместе с ней, то усиливаясь, то ослабевая… Дельфин говорил, будто отец прибил ее сразу после рождения, через несколько часов жизни на ней уже были синяки.

– Тебе-то откуда знать, ты ведь младше меня, болван, – отозвалась она после короткого раздумья.

– Кто тебе сказал, что я младше?

Никто, в самом деле. Маравильяс даже не осмелилась бы утверждать, что они с Дельфином брат и сестра. Ни одно воспоминание детства их не связывало. Правда, она и о самой себе мало что помнила. Иногда прошлое возникало какими-то вспышками: лица с нечеткими чертами, много народу, куча детей, бродяги; зловонные клоаки, голод и нищета, крики и плач, и все время боль. И однажды, когда они побирались на улице и полицейский остановил их, Дельфин сказал, что она – его сестра, а может, это она сказала.