Читаем Живописец душ полностью

Далмау наблюдал за буржуйчиками. Смех, шуточки, бесстыжие, полные презрения к нему, судя по жестам, которые молодчики и не пытались скрыть. Далмау ловил на себе их взгляды, и гнев разгорался в нем. Один, совсем мальчишка, с пушком на подбородке и на верхней губе, даже поднял стакан, будто чокаясь с ним издалека.

– Идете со мной? – спросил Далмау собутыльников.

– Куда? – спросил один из анархистов.

– Устроить взбучку этой шайке пидоров.

Мастеровые вскочили из-за стола еще раньше, чем Далмау. Женщина пронзительно завизжала и присоединилась к ним. Остальные двое не осмелились покинуть свои места. Вчетвером, не считая женщины, они направились к буржуям, которых было семь или восемь. Не задавая вопросов, не бросая вызов, не изрыгая брань, мастеровые набросились на буржуев совершенно безмолвно. Далмау последовал их примеру.

Молодые франты дали отпор. Они не были так пьяны, как Далмау и его спутники, чей кураж сошел на нет, как только их неловкие, неуклюжие выпады показали всю нелепость и неуместность атаки.

Далмау не дрался никогда в жизни. Пытаясь нанести удар одному из противников, он промахнулся и рухнул всем телом на двоих других, а те не замедлили дать сдачи: два удара в живот и один в лицо уложили его на пол, откуда он уже не смог подняться. Мастеровым повезло не больше. Сумасшедшая визжала, подскакивала, подначивала их, и они нанесли-таки несколько ударов, но схлопотали гораздо больше, особенно когда вмешались хозяин притона и пара громил, надзиравших за игорным столом; первый орудовал палкой, двое других, огромные амбалы, – попросту кулаками.

Драка продолжалась не более двух минут. Мастеровых и женщину вытолкали взашей, Далмау ухватили за брюки и пиджак, подняли с пола и выбросили в переулок, словно куль с мусором. Ему, грязному, вывалянному в глине, помогли встать анархисты.

– Продолжим в другом кафе? – спросил один из них, когда Далмау сумел кое-как удержаться на ногах.

Сумасшедшая от удовольствия захлопала в ладоши. В ответ Далмау отвернулся и выблевал все, что поглотил за вечер.

К этим разгульным ночам, на исходе которых Далмау засыпал на каком-нибудь постоялом дворе, у себя в мастерской на фабрике, даже на улице, но редко когда дома – он стыдился того, что скажет мать, вернее, того, о чем она промолчит; укора в ее взгляде, может, даже безмолвных слез, – прибавлялись усталость, смятение и беспокойство, какие он испытывал днем, что не преминул заметить дон Мануэль: не только мешки под глазами, бледный и неухоженный вид любимого ученика, но и низкое качество его работ говорили об этом. Учитель узнал о драке в кафешантане. Урсула была в курсе, поскольку этот эпизод смаковали в кружках молодежи из знатных семей, и не замедлила пересказать его за обедом, с самым простодушным и невинным видом, вроде бы возмущаясь, как она это не без сарказма определила, «наветами, по всей вероятности лживыми и злонамеренными». К тому же дон Мануэль прослышал, что Далмау, худо-бедно справляясь с работой на фабрике, не выполнил в срок заказы, которые получал самостоятельно, независимо от основной его деятельности, связанной с изразцами: афишу для праздника, организуемого попечительским советом в одном из кварталов Барселоны, и экслибрис. Наконец учитель решил поговорить с ним.

– У меня трудные времена, – оправдывался Далмау.

Учитель взял его под руку, крепко прижал к себе, и так они вместе расхаживали по фабрике.

– Рад был бы тебе помочь, – вздохнул дон Мануэль. – Если бы ты продолжил свое религиозное образование с преподобным Жазинтом, Бог указал бы тебе путь, отличный от того, каким ты идешь сейчас.

«Бог!» О Боге с учителем было говорить нелегко.

– Не знаю, дон Мануэль, какие такие пути мне укажет Господь, но знаю: на те, какими я иду сейчас, меня направили ваши друзья и дети ваших друзей своим презрением, унижениями, которым меня подвергали. Они играли, забавлялись со мной. Привлекали меня к себе, чтобы потом раздавить.

– Но… – Дон Мануэль не находил слов.

– Нет, – отрезал Далмау. – Я сам виноват. Я был наивным дурачком. Вот что я читаю на лице моей матери каждый раз, когда мы избегаем называть вещи своими именами.

– Не изводи себя, сынок. Ты – мастер. Гений. Ты все это преодолеешь, поверь; но ты должен исправиться, не терзать свое тело, свой дух. Забудь обиды, не сетуй, работай, и если Иисус будет водить твоей рукой, тем лучше. Ты преуспеешь в жизни.

После этой короткой беседы дон Мануэль положил себе поддерживать юношу, которого взрастил и за состояние которого считал себя отчасти в ответе, поскольку продвигал его и ввел в общество, хотя мальчик, очевидно, не был к этому готов. С тех самых пор он так давил на Далмау, так настойчиво приглашал к себе домой обедать и вообще проводить с семьей Бельо больше времени, что тот в конце концов согласился, хотя прежде и поклялся себе никогда в жизни не видеть Урсулы. Так или иначе, заключил Далмау, что такого может сделать ему девчонка: возможно, она оказалась в еще более щекотливом положении, нежели он.