Читаем Живая душа полностью

Пашковский до кровавых соплей избил десантника, упустившего зырянина. Ермолаев остался невозмутим. Пашковский остервенело преследовал радиста Ткачева, бежавшего вместе с зырянином. Ермолаев лишних усилий не затрачивал. И не особенно удивился ткачевскому пируэту, — ну, если бы не рыжий переметнулся к большевикам, то кто-нибудь другой.

Приближается агония.

«Что вы делаете? — вскрикнула вчера Наташенька. — Что вы делаете?!» А он — подушку ей на морду. На юное, прелестное личико.

Наверно, предостаточно подлостей совершали предки дворянина. Ермолаева — генерал-адъютанты свиты его величества, первые чины двора, статс-дамы и камер-фрейлины. Отчего же не совершить и ему свою последнюю подлость?

Агония.

Собиралась Наташенька в Россию. Пойду, дескать, через леса и горы, босая и нищая, ведомая тоскою по родине… Поздно засобиралась. Увязла в грязи, как увяз дворянин Ермолаев.

Не эта дорожка ведет на родину. Есть другие пути, почище, но мы почему-то не ступили на них.

Ермолаев самому себе не признавался, что любит Наташу. Любит поздней, горчайшей любовью…

А может быть, она найдет свою дорогу? Вчера он скрутил, растоптал ее. Руки скрутил ей, силою сломил ее силу. Но, уходя, набросив небрежно пиджак на плечо, почувствовал, что растоптан сам, — столько ненависти, презрения было в ее глазах.

И он не желал вспоминать о Наташе, пока летел в «Кондоре», — а пришлось лететь очень долго, времени было вдоволь, и всяческие воспоминания лезли в голову. Но Ермолаев плевал теперь на Наташеньку, как и на все остальное.

Ибо — агония.

Пашковский, заставляя подчиняться приунывших десантников, гоняясь за сбежавшими радистом и проводником, пробираясь наугад по тайге и болотам, пытался сохранить шкуру. Ермолаеву этого не надо.

Рыжий Ткачев, отстреливаясь, не убил никого из группы. Имел возможность чуть ли не всех укокошить, а стрелял мимо. Ларчик открывается просто: среди десятка диверсантов находится «фукс», его надо взять живым.

Еще вначале Ермолаев заподозрил, что Клюге лжет. Операция запланирована иначе, она более обширна и включает в себя не один маленький десант.

Ермолаев обманут. Не он здесь командует. В составе группы есть человек, знающий гораздо больше. Им может оказаться любой из десяти — и вот этот дегенерат, и этот старый хрыч. Пока он ничем не выделяется, а настанет минута — и «фукс» начнет распоряжаться. Ермолаева побоку, Пашковского побоку, развертывается следующая фаза игры.

Но, обманув Ермолаева, полковник Клюге ничего не изменит в закономерном течении событий… Вот в чем суть.

Ткачев, пройдоха, потому и стрелял мимо, что берег «фукса». Если Ткачев не простой перебежчик, надеющийся заслужить у своих прощенье, а заброшен советской разведкой, то — хвала большевикам. Научились высокому профессионализму.

Что ж, пусть берут «фукса», пусть натянут нос полковнику Клюге. А Ермолаев выходит из игры.

…Продирались сквозь дебри, вязли в ручьях и болотах. Поминутно оглядывались, приседая от животного, необоримого страха. А меж тем разгорался день, синело небо. Кукушка считала года.

«Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?» Звенит над лесом вещий голос, не останавливается, не скупится. Отсчитывает десятки лет.

Ермолаев пустил себе пулю в лоб через несколько часов. Когда диверсантов брали на самом топком, самом непролазном болоте…

Подполковник Кабанов пришел в аппаратную и спросил:

— Молчат?

Ракин кивнул, не снимая наушников, продолжая правой рукой поворачивать ребристую катушку настройки.

— Может, зря дожидаемся? — сказал Кабанов. — Затухание есть?

— Небольшое.

— Почему же молчат? Как считаешь — мы ничего не упустили? Может, у их главаря, у застрелившегося-то, был добавочный секретик?

— Нет, товарищ подполковник. Коды построены по одной схеме. Да и потом, не будут немцы ставить всю операцию в зависимость от единственного человека. «Секретик» знали бы Рашковский, Ткачев… Меня другое беспокоит. Помните — зимой «пищали» с поезда?

— Ну?

— Взяли того, кто «пищал»?

Кабанов подумал, что лейтенант Ракин еще долгое время будет задавать вопросы, которые у них на службе задавать не положено. И лейтенанту Ракину предстоит длительная борьба со своим собственным характером.

…Рыжий Ткачев был так же молод и, наверное, тоже был лейтенантом госбезопасности. Или старшим лейтенантом. Но какую же нечеловеческую выдержку он имел!

Умирая, Ткачев торопился сообщить подробности о диверсионной школе в Вана-Нурси, о хитростях Клюге, о «фуксе» и засекреченном коде для радиосвязи. Ткачев страдал не столько от страшных ножевых ран, полученных в бою с диверсантами, и не от сознания, что вскоре умрет, — он страдал оттого, что не до конца выполнил задание, слишком мало узнал о втором и третьем десантах и теперь не поможет в их ликвидации. Он считал, что по его вине диверсионную группу пришлось брать живьем и, значит, по его вине погибли капитан Лазарев, бывший шахтер Матвейчук и еще четырнадцать бойцов, принявших смерть в том проклятом болоте возле Каменного ручья…