Читаем Живая душа полностью

Нина опять смеялась. А ведь он так и не женился, Коля Шумков, хоть и принял директорский пост. Потом холостяком ушел на войну и холостяком возвратился. И снова доказывает Нине, что, кроме нее, никого не полюбит.

Это сейчас-то? Когда в поселке полно девчат на выданье, а из мужиков остались малые да старые…

Нина соврала бы, сказавши, что ей не льстит такая верность. И все-таки было в Шумкове, при всей его верности, что-то унылое, трусоватое. Нездоровое что-то. Приходит вечерами в дом и сидит, смотрит из угла. Нина порой думала — уж лучше бы начал приставать, тогда выгнала бы, и точка. А то и выгнать не за что: соблюдает все приличия.

Будто страдает от своей верности и наслаждается этим страданием.

Вот опять — стук в оконную раму, черная тень на озаренном стекле. Явился. Было слышно, как Шумков возится в сенях, нашаривает дверную ручку.

— Добрый вечер. Все над тетрадками?

Снял полушубок, обил голиком заснеженные валенки. Проверил — не остаются ли на полу следы.

— Дети уже спят?

— Заснули.

— Сахару им принес. И не отказывайся. Я один, мне не надо… Помочь тетрадки проверять?

— Да я уж заканчиваю, спасибо.

Помолчали. Ходики на стене пощелкивали, розовым светом озарялись окна.

— Рассказал бы, как воевал, — нарушила безмолвие Нина. — Как тебя ранило-то? Никогда об этом не рассказываешь.

— Да обычное ранение, — произнес Шумков. — Ничего, геройского. Выручали своих разведчиков, отходили через Онежское озеро, через такой заливчик… Ударил миномет и накрыл несколько человек.

— И все?

— И все. Подробней-то не о чем говорить.

— А Саша в этом бою не участвовал?

— Нет, — вздохнул Шумков. — Не видел я его. И проститься не удалось, очнулся уже в госпитале…

Шумков действительно не успел проститься со своим давнишним другом.

Оба взвода — шумковский и воронинский — на рассвете были подняты по тревоге и неожиданно посланы в бой.

Ночью в тыл к немцам ушли разведчики, и случилось так, что обратный путь фашисты им перекрыли. Нечаянно обнаружили группу прикрытия, расширявшую проход в спиралях «Бруно» и двухрядном «немецком заборе», открыли огонь, вызвали подкрепление. Разведчики очутились в мышеловке.

Под обстрелом шумковский и воронинский взводы рванулись на чертову колючку, отогнали противника, встретили разведчиков. Среди них были тяжелораненые, пришлось тащить на себе. Волокли и троих немцев, захваченных в плен. Немцев берегли, — чуть ли не заслоняли от пуль. Позарез нужны были «языки».

Саша Воронин полз позади Шумкова. Оглядываясь, Шумков видел его ощеренное лицо и мокрый, грязный капюшон маскхалата, похожий на бабий платок.

Одну за другой Саша выстреливал ракеты желтого дыма — вызывал окаймляющий огонь нашей артиллерии. Но фашисты первыми пустили в ход и орудия, и минометы.

Уже и недалеко было до своих, уже пробороздили прикрытое скудным снежком поле, добрались до кустарника. Теперь скатиться под берег, миновать полосу проволочных заграждений — и спасены. Но тут-то и угодили под разрывы.

Справа, слева чесануло, сплошной треск пошел по кустам, минуту назад казавшемся спасительными. Кто мог, вскочил и побежал к берегу, не прячась. А Шумков даже не успел вскочить — ударило, перевернуло, осыпало земляным крошевом.

Помнит — он дернулся и закричал от ужаса. Ему померещилось, что он остался один в этом кустарнике и очередная мина прикончит его. Загребая одной рукой, он пополз, не осознавая, куда ползет, и наткнулся на Сашу Воронина.

Грязный капюшон был сорван с Сашиной головы, она запрокинута, как у пьяного. По маскхалату — пятна как от давленой клюквы. Шумков оцепенело смотрел на них и вдруг понял, что это кровь. Он опять закричал и пополз прочь от Саши.

Позднее, оправдываясь перед самим собою, он твердил, что все равно не дотащил бы друга. Сам ранен, тяжело ранен. И тоже не надеялся уползти, — помог боец, услышавший его крики.

Почему не сказал тому бойцу о Саше? Потому, что Саша был мертв. Да и поздно было говорить. Явственно помнит: обернулся назад, а там, у кромки поля, возникла цепочка немецких лыжников, с неожиданной быстротой она начала приближаться, растягиваясь в полукольцо…

Вот так Шумков и не простился с другом.

В том бою потеряли многих. Погиб лейтенант — командир разведчиков, погиб ротный политрук. А о судьбе лейтенанта Воронина, как выяснилось, никто не мог сказать ничего определенного.

Шумков хотел остаться честным перед самим собою. Вспоминал не однажды, как все случилось, придирчиво спрашивал себя — виноват? Да нет же… Разумеется, можно бы не скрывать, что видел убитого Воронина. Но тогда пришлось бы разъяснять и оправдываться, а это — как хорошо знал Шумков — все равно бросает на человека определенную тень. Обязательно найдется такой, что не поверит, вот и доказывай тогда…

Промолчать было лучше. Для всех лучше. Главное, перед собою чист, совершенно чист, и нет необходимости прятать глаза…

Жаль только, что вынужден притворяться перед Ниной. Та любовь, которую испытывал Шумков, требовала искренности и самоотречения. Она долгие годы возвышала Шумкова и в глазах окружающих, и в своих собственных глазах…