Читаем Живая душа полностью

Умно поступила медведица, ничего не скажешь. Весенняя вода не затопит высокое место, не выгонит прежде времени из берлоги. И голоухие сюда не придут, лес тут не деловой, мелкий. Не живут здесь промысловый зверь и птица, и охотникам незачем продираться в это пустое мелколесье.

Тянул над гривою северо-восточный холодный ветер, наискось летел снег, засыпая и камни, и трухлявые бревна. На глазах у Микулая сужался вход в берлогу, затягивался подтаявший краешек.

Микулай представил себе, как они лежат в яме — все трое — мордами ко входу, темные уши еще насторожены, а глаза уже полуприкрыты, в них дрема и усталость.

Ничего, подумал он, никто вас не тронет. Вы очень ловко залегли, просто на удивление ловко. И если так же ловко вы будете жить потом, когда наступит весна, то беспокоиться за вас не надо.

Шумел ветер, гуще летел снег. Начало уже смеркаться, и Микулай повернулся и пошел прочь от баньки, бесшумно раздвигая ветки и тщательно выбирая, куда шагнуть.

В декабре Емель позвал соседей на день рождения. Пригласил и Микулая — с той встречи на дороге, когда они впервые заговорили, Емель держался дружески. И Микулай не смог отказать.

Праздновали невесело. Сидели за столом одни старики, молча пили. Емель старался оживить застолье, суетился, подкладывал на тарелки еду. Но и есть не хотелось. Микулай заметил, что старики испытывают неловкость, точно такую же, как и он сам. А Емель, надевший ради праздника давнишний свой полувоенный китель, казался еще более постаревшим и жалким. Китель уже не облегал его тело, как влитой, был слишком просторен в плечах и не застегивался на животе. Да и моль побила сально блестевшую диагональ…

Вылезли из-за стола, пересели на лавку поближе к умывальнику — чтоб стряхивать туда пепел с цигарок.

— А я медведя нынче осенью видел, — неожиданно для себя произнес Микулай. — Сколько уж не встречал, а вот увидел. Даже знаю, где берлога.

— Брать будешь? — спросил кто-то.

— Нет. Пускай живет.

— Хищник-то? — улыбнулся Емель. — Ты что же, хищника жалеешь? А?

— Мы теперь сами первые хищники, — сказал Микулай. — Добиваем зверье, не глядим, сколько его осталось.

— Это верно, — быстро согласился Емель. — Но ведь и охотиться человеку надо. Ведь надо, нет? Как же без охоты?

— С голоду не помрем.

— Это конечно, конечно. Не помрем.

— Ну так и нечего бить подряд.

— Ты медведя видел или только следы? Я вот не видел. И не слышал, чтоб другие встречали. Может, ошибся, а?

— И медведя видел. И берлогу знаю.

— Где?

— В лесу.

— Боится сказать! — засмеялся Емель. — Ну, ну. Не говори, нам не надо. Никто не побежит твоего медведя стрелять. Мы для этого староваты, а?

Мужики молчали, пуская сивый махорочный дым.

— У старой часовни берлога, — сказал Микулай. — Говорю, чтоб вы знали. Приедут из города охотники, не водите в те места. Собаки могут учуять. Лучше подальше держаться.

Будь Микулай совершенно трезвым, может, он не назвал бы место. Но он выпил, и ему показалось, что будет верней, если он предупредит мужиков. Тогда он обезопасит берлогу и от приезжих охотников — ведь городские редко пускаются в лес без провожатых.

Так ему показалось верней.

Под новый год пришла Микулаю телеграмма от сына. Сын, инженер по сплаву, получал в городе новую квартиру и звал отца с матерью погостить.

Анна договорилась с соседками, чтобы поухаживали за коровой, топили печь в избе; Микулай отпросился с работы. И поехали.

До города теперь бегает автобус, нет никакой дорожной мороки. Съездить в город не трудней, чем в заречную деревню. И очень приятным было это путешествие для Микулая с Анной. Вернулись довольные, совсем не уставшие, будто с курорта.

Шли по деревне, поравнялись с избой Емеля. Он расчищал дорожку от крыльца, тяжело поскребывал деревянной лопатой. Сутулый, голова свешивается набок, руки трясутся.

И опять Микулай пожалел его. Вспомнил, что у Емеля тоже есть дети, но в деревню они никогда не приезжают и в гости отца не зовут. Ни чинов, ми выгодных должностей, ни семьи не осталось у Емеля. Раз в год придут на день рождения старики, да и то неохотно. Помолчат и разбредутся…

Свела-таки жизнь счеты с Емелем.

— Долго что-то ездили, а? Загостились! — Емель вышел на улицу с лопатой в руках.

— Десять дней всего, — усмехнулась Анна.

— Разве это мало, десять-то дней?! Целый отпуск… Тут без тебя событие произошло, Микулай. Серчать будешь, а? Ты не серчай. Мы это… медведицу-то убили.

Микулай замер:

— Кто это — «мы»?

— Еще двое городских… С путевками из общества охотников. Ты не серчай, а? Если бы даром, я б к берлоге не повел. А они хорошо заплатили… За всех троих заплатили, матка-то с медвежатами была. Ты небось и не знал, а? А я вот от тебя не скрываю, начистоту выкладываю…

Склонив к плечу голову, смотрел на Микулая немощный старик, но было в его слезящихся глазах что-то странное, не вязавшееся со слабым голосом, с просительной улыбочкой…

Это было торжество. Откровенное торжество было в слезящихся глазах Емеля. То самое, что уже видывал Микулай не один раз.

— Ты не бойся, я с тобой рассчитаюсь, Микулай!