Авторизованный перевод Э. Шима и Т. Яковлевой.

ПЕРЕД ОКНОМ — БУРОВАЯ

Окна дома, в котором живет буровой мастер, всегда смотрят на буровую. Казаринов это заметил давно — когда еще в техникуме учился и первый раз приехал на практику.

Добрался Казаринов до буровой, видит — стоят четыре одинаковых барака. Табличек на дверях нет, не угадаешь, где начальство живет. Хорошо, что попался навстречу какой-то человек и показал: «Вон туда стучись!»

Казаринов, вчерашний деревенский парнишка, был робок. Согнутым пальцем постучал в дверь, вошел и встал у порога. Даже чемодан свой не решился опустить на пол. Надо было спросить сразу: «Вы Леушин?» — и показать документы. Но Казаринов не спросил, только поздоровался тихо.

Хозяин комнаты, стоявший у окна, не обернулся. Он был в рыжих кирзовых сапогах и брезентовом плаще, заляпанном синей краской. «Откуда краска?» — невпопад подумал Казаринов, а потом сообразил, что пятна от глея — жирной синей глины.

Казаринов переступил с ноги на ногу, противно заскрипела под ним половица. И опять человек, стоявший у окна, не обернулся. А ведь не мог не услышать скрипа… Руки Казаринова, державшие чемодан, затекли и болели. Да и вообще Казаринов устал — с десяток верст отмахал пешком по лежневке, по немыслимой дороге. Может, ездить по ней еще терпимо, но ходить почти нельзя: ступишь на размочаленное бревно, а оно проваливается в топь.

Хозяин комнаты наконец-то повернулся. Неприязненным взглядом смерил Казаринова и словно бы остался недоволен тем, что парень маловат ростом, не подпирает головой потолок. Обронил одно лишь слово:

— Обожди, — и вышел.

В мутном окне мелькнул негнущийся заляпанный плащ с раздутым от ветра капюшоном; скользя сапогами по грязи, мастер бежал к буровой.

Казаринов присел на чемодан и стал ждать. От обиды, что так неласково встретили, от собственной проклятой нерешительности он чувствовал себя еще более уставшим. Отчаянно хотелось есть. Он сидел и уныло размышлял: не сбежать ли отсюда? Толку не выйдет все равно. Чтоб прижиться здесь, нужен бойкий характер, нужна независимость. А у Казаринова их нет, и любой мастер, вроде вот этого, начнет помыкать практикантом. Кому дело до его почти болезненной застенчивости, до его тоски по негромкому, доброму слову? Никто не пожелает возиться с растяпой. Какой от него толк?

Правда, в конторе экспедиции о Леушине отзывались хорошо. Не пожалеете, мол, что попали на практику к Егору Степанычу. Он не только специалист, он воспитатель умелый, многих учеников вырастил… Но, вероятно, про всех мастеров так говорят. Не будет же начальство ругать собственные кадры…

Долгих три часа просидел Казаринов на чемодане. Не раз задирал рукав, смотрел на часы (мать прислала двадцать рублей на дорогу, а Казаринов не утерпел, купил первые в жизни часы, чтоб ощутить себя взрослым). Поглядывал на золоченые новенькие стрелочки, дремал, опять поглядывал. Очнулся — хозяин комнаты вновь маячит у окна, будто и не уходил.

— Здравствуйте, Егор Степанович, — поднявшись, спросонок повторил Казаринов…

— Спать ты здоров, — усмехнулся Леушин. — А есть тоже здоров?

— Нет, — простодушно ответил Казаринов.

— Разве не работать приехал?

— Работать. То есть на практику… Вот направление…

— Знаю, звонили, — оборвал Леушин, не обращая внимания на протянутые документы. — Работать придется всерьез. Авторучку запрячь подальше, если желаешь стать буровым мастером. Желаешь или нет?

— Конечно, — признался Казаринов.

— Ну вот, — сказал Леушин. — Примету не слыхивал: кто лениво ест, тот лениво работает? Отправляйся в котлопункт.

— Да мне не хочется есть.

— Я что сказал? — жестко перебил Леушин. — Я не девушка, чтоб передо мной притворяться… Быстро шагай! Я там предупредил.

Обычные три блюда — суп, гуляш и компот — поставили в котлопункте перед Казариновым. Но он глаза вытаращил: суп налит в громадную миску, такие миски только в деревне увидишь, за общим семейным столом, гуляша подано столько, что хватило бы на три студенческие порции, лишь компот в нормальном граненом стакане…

Благо еще, что Казаринов сильно проголодался. Но и то, когда добивал этот обед, пришлось ремень на лишнюю дырочку отпустить. Ничего не поделаешь, повар косится из своей амбразуры:

— Объедков не оставляй, слышишь?

«Как люди столько съедают?» — удивлялся Казаринов.

Впрочем, на другой же день удивление исчезло; точно такой обед показался уже нормальным, Казаринов истребил его запросто…

Возвращаясь с котлопункта, Казаринов замешкался. Бродил, бродил вокруг барака и не мог вспомнить, какая дверь ведет к Леушину. На улице стемнело, фонари зажглись, все вокруг кажется незнакомым. А спрашивать у людей во второй раз — совестно. Засмеют ведь… Казаринов огляделся, мысленно провел от буровой прямую линию, прикинул, в какое окошко она упрется. Нащупал дверь, открыл — и понял, что угадал точно.

— Заблудился? — без улыбки спросил Леушин. — Как отыскал-то?

— По окну.

— Сам догадался?

— Сам.