Читаем Живая душа полностью

– А по батюшке я – Борисович. Но лучше обойтись без официоза. Я ведь всего лет на двенадцать старше тебя. (Тогда эта разница в возрасте казалась огромной. «Значит, ему уже тридцать пять!» – с ужасом подумал я. Всё, что после тридцати лет – казалось мне тогда глубокой древностью.). В общем, заходи, если поболтать захочется… Кстати, – остановил он меня почти у выхода, – к Новому году снова к Японии подойдем. Только теперь – с восточной стороны, к её северному острову – Хоккайдо. А там, в Саппоро, в следующем году – значит где-то уже через месяц – начнутся очередные зимние Олимпийские игры. Так что мы их прямо у Японии захватим и сможем, если не вживую, так хоть по телику посмотреть. Ну, пока, – хлопнул он меня по плечу. – Как книжку прочитаешь – приноси. Я тебе другую дам. – Словно не желая расставаться, продолжил он, стоя со мной у двери. – У меня тут много чего интересного есть. Хотя кому как… У второго помощника капитана, например, вся каюта голыми задницами «тёлок», как он их сам называет, обклеена. Да и журнальчики, в основном, той же направленности, кроме, разве что, нескольких специальных – по судовождению. И ведь очередь у него на просмотр этой самой печатной продукции неиссякаемая, можно сказать. Если б деньги с «читателей» брал – обогатился б наверняка. И где он их только берёт – все эти глянцевые журналы?.. Ну ладно, иди, – слегка подтолкнул он меня и открыл дверь. – А то стоим тут с тобой у порога…

В своей каюте я открыл книгу и в самом её начале прочёл:

«…Умение достойно проявить себя в своём природном существе есть признак совершенства и качество почти божественное. Мы стремимся быть чем-то иным, не желая вникнуть в своё существо, и выходим за свои естественные границы, не зная, к чему мы по-настоящему способны. Незачем нам вставать на ходули, ибо и на ходулях надо передвигаться с помощью своих ног».

«Как верно, как точно!» – согласился я с автором, будто он высказал мои затаённые мысли. «А сколько уже ходульных людей довелось мне повстречать. Да, видимо прав был Кант, возведя нравственный закон, заложенный в каждом человеке, в непреложную истину, в некий императив, без которого живёт лишь оболочка человека – его тело, а душа в этом теле спит мёртвым сном. А при отсутствии нравственного императива и возникает смердяковщина, когда «Всё позволено!». Вот почему так обрадовался Смердяков из романа Достоевского «Братья Карамазовы» ответу «умного» своего братца Иванушки, о том, что «Бога нет!». А раз нет Высшего нравственного существа, тогда и сдерживающее в человеке человека начало тоже не нужно. Одна морока с ним, с этим началом. Животным-то быть куда проще и понятней. Да и катиться вниз вместе с большинством гораздо приятнее и веселей! Вот жить вопреки стаду – трудно. Для этого надо собственное мнение иметь, да и самообладание недюжинное».

Погода по-прежнему стояла хорошая, солнечная, и Зина с Анной Васильевной иногда вместе загорали на верхней палубе, возле широкой судовой трубы, подальше от людских глаз. Хотя чаще Зина загорала одна, в совершенно микроскопическом купальнике, мало что скрывающем, а, наоборот, только больше ещё подчёркивающем её изящные формы. И созерцание этих самых, почти не прикрытых ничем форм, доставляло явное удовольствие многим членам команды, «случайно» оказывающимся на верхней палубе по каким-то совершенно неотложным надобностям. Второй помощник, например, мог стоять там с секстантом по полчаса и по нескольку раз, с малым перерывом. Я же старался на Зину не смотреть. Уж слишком она была вызывающе хороша. Однако не всегда мои старания бывали успешны… И тогда я оправдывался сам перед собой, ненароком залюбовавшись красивым телом Зины, что просто восхищаюсь изяществом и совершенством форм, подобному тому, как ценители в музее восхищаются прекрасно написанной обнажённой натурой. Конечно, я лукавил. И в глубине души это осознавал.

К концу декабря со стороны Тихого океана мы подошли к Хоккайдо.

До Нового года оставалось несколько дней. По просьбе Николюка я, «как наиболее продвинутый в литературе» (с чего он сделал такой вывод – мне было непонятно), занялся выпуском новогодней судовой газеты, которая должна была разместиться в коридоре, перед кают-компанией, на двух больших, склеенных одним краем, ватманских листах, фоном на которых были нарисованные Николюком, сверкающие на фиолетовом «ночном небе» звёзды. В левом углу газеты, тоже Николюком, был изображен задумчивый Дед Мороз, чем-то отдалённо напоминающий нашего кэпа и – неправдоподобно весёлая Снегурочка, уже не отдаленно похожая на Зину – с разудало-хмельным блеском глаз, будто она хватанула разом стакана два водки. Или, на худой конец, выиграла тысяч сто в лотерею. Остальное «газетное» пространство должен был заполнить я, приклеивая на свободную площадь разноцветные листочки с напечатанным на них текстом, касающимся рейса и жизни команды.