Читаем Живая душа полностью

– За красавицу, конечно, спасибо, – ответила девушка, и я заметил, что зевать ей уже совсем расхотелось. – Только это неправда. Вы, наверное, так многим говорите?

– Очень немногим, – искренне ответил я и пошёл устраиваться.

Уже в полудрёме, сидя на жестком сиденье, я вдруг вспомнил, как на предыдущей станции, где поезд стоял в два раза дольше, чем здесь – две минуты, в наш вагон садился, видимо, демобилизованный, с иголочки одетый, молодой солдатик. Провожающие его, тоже молодые, крепко подвыпившие парни, что-то весело кричали ему. И все улыбались. А потом, не дождавшись, когда поезд, сверкая нездешними заманчивыми огнями, наберёт ход, отчалив, словно пароход, от дощатого перрона, вдруг резко развернув мотоцикл с коляской, на котором привезли солдата, укатили куда-то по просёлочной дороге, ведущей в дремучие заросли, в неизвестность.

Да, именно на станции Чупа, в полудрёме, на жёстком неудобном сиденье, я и сочинил тогда это короткое стихотворение.

На пристани к отходу катера собралось человек семь. Катер был биостанцевский, поэтому никаких билетов на него никто не требовал. Все молча расселись на скамейках, стоящих буквой «П», на кормовой палубе, а девушка со станции передала капитану почту для работников биостанции.

Катер приходил сюда раз в неделю, забирал адресованную ББС (так сокращённо именовалась Беломорская биологическая станция) корреспонденцию, а заодно – местных жителей, развозя их по кое-каким сохранившимся ещё остаткам деревень. Поэтому пассажиры были в основном старики и старухи.

Когда катер начал отходить от дощатого причала, довольно урча двигателем, девушка, улыбнувшись очень доброй, открытой улыбкой, помахав мне рукой, крикнула:

– До свидания!

Я тоже помахал ей рукой и, перекрывая ровный шум мотора, весело крикнул:

– До встречи!

Три старушки и дед, сидящие на боковой лавке, добродушно, со значением, заулыбались. Наверное, предположив, что это начало романа. И только я точно знал, что это финал случайной встречи.

Белое море было покрыто неплотным белым клочковатым туманом, из которого неожиданно возникали то небольшие зелёные плоские острова, мимо которых мы проходили, то полуразрушенный причал из брёвен и досок, заполненный камнями, к которому осторожно, почти на ощупь, подходил наш катер «Смелый».

Высадив кого-нибудь из пассажиров, с авоськами, набитыми буханками хлеба и прочими необходимыми в заброшенной деревне вещами: коробками спичек, солью, он осторожно отходил от причала.

Добротные дома деревень стояли, в основном, с закрытыми ставнями или заколоченными досками окнами, отчего казались слепыми…

Заброшенные деревни, в которых сходило по одному – два человека, были, как правило, бывшими посёлками бывших же леспромхозов.

В последней по нашему маршруту деревеньке я увидел дом, расположенный на крутом взгорке. От причала к нему вела длинная деревянная лестница, вдоль которой то там то тут были видны большие шляпки белых грибов, растущих по склону. Крашенные в три цвета ставни дома были открыты, и дом глядел на море весело блистающими чистыми стёклами окон, в которых отражались блики солнца. И что-то очень радостное, почти сказочное, было во всей этой картине.

По сходне, помогая друг другу, на причал сошли последние наши пассажиры, опрятно одетые старичок и старушка. Катер, немного отойдя от причала, прощально гуднул им, а они, остановившись в начале лестницы, дружно помахали в ответ руками. И я, стоя на палубе один, тоже помахал им. И отчего-то позавидовал им… И только потом пожалел, представив, как они живут здесь зимой, совсем одни, в окружении «мёртвых» домов, с заколоченными крест-накрест окнами и дверями. И как в печной трубе, в ранних сумерках, тоскливо гудит ветер. А ель у окна скребёт, словно когтями, веткой по стеклу. И свет керосиновой лампы (потому что электричества давно уже нет) настороженно вздрагивает отчего-то. И, наверное, так тоскливо-тоскливо, а зима так неизмеримо долга…

Часа через два, когда туман почти рассеялся и на глади совсем не белого, а синего моря повсюду были видны изумрудные острова, катер зашёл в длинный залив за мыс Картеш.

На новеньком, светлом, из гладко оструганных досок, причале биостанции, с её небольшими разноцветными, точно радуга, домиками-коттеджами, живописно разбросанными по склонам среди мрачных елей, возбуждённо толпился народ.

Почтовый день!

Кто-то получил долгожданное письмо, кто-то желанную «Литературную газету», кто-то журнал с нашумевшей и уже обсуждаемой повестью Александра Крона об учёных. Кто-то не получил ничего. Но зато осталась надежда, что в следующий почтовый день долгожданное письмо обязательно будет…