Читаем Жёлтая виолончель полностью

– И что же нашли? – спросил Иванов.

– Что грязь – к богатству. Или к благополучию, точно не помню, – я усмехнулся. – А вы что, верите в сонники?

– Я учёный, – ответил Иванов и, предупреждая моё критическое замечание, поправился: – Ну, считаю себя учёным. Поэтому ничему не верю, но всё считаю теоретически возможным. С какой-то вероятностью. И, в конце концов, вы же сами читали сонник.

Мне пришлось мысленно признать, что он меня подловил.

– Я же говорю – это было давно, – я вернулся к листочку. – «Чудо – друг». Ну, это примерно понятно. У меня нет друзей, и я не представляю, как их завести. Вообще говоря, меня люди раздражают. Так что, с одной стороны, я хотел бы иметь друга, а с другой – нет. Как представлю какую-нибудь пьяную компанию, скажем, корпоратив или рыбалку, сразу отпадает желание с кем-то общаться.

– Но друг – это не обязательно пьяная компания, – возразил Иванов. – Бывают же, в конце концов, приличные интеллигентные люди.

Я не выдержал и рассмеялся.

– Что такое? – насторожился Иванов.

– Да я подумал, что вы, должно быть, про себя говорите. Это вы-то приличный человек?

– Ну, знаете! – Иванов выпрямился в кресле. – Положим, вы мне тоже не особо симпатичны, но я вас не оскорблял.

– Помнится, вы меня ничтожеством обозвали, – напомнил я.

– Не совсем так, – попытался выкрутиться Иванов, но тут же сдался: – Хорошо. Что дальше?

– «Поле – боль», – я снова оказался немного озадачен. – Может быть, просто по созвучию написал…

– Много созвучных слов, – заметил Иванов, – но вы выбрали именно это. Не «доля» или «воля», например.

– Согласен… Ну, тогда, наверное, так… Борис Полевой написал книгу о лётчике, который лишился ног. Ему было больно. Такое объяснение подойдёт?

– Любое подойдёт, – сказал Иванов, пристально глядя на меня. – Если оно правдивое.

Я вдруг вспомнил поле. Футбольное поле. Огромное. А я – маленький. Лет 10 или около того, но ростом не вышел. И бегал я плохо, задыхался. Я сидел на влажной траве и плакал посреди огромного поля. Левая штанина тренировочных брюк пропиталась кровью. Я споткнулся о мяч и упал коленом на камень. Было больно. Огромная ссадина на колене заживала потом недели две. Мяч у меня после падения тут же отобрали и побежали к нашим воротам. Я не любил бегать и особенно не любил футбол. Но постоянно приходилось в него играть – на уроках физкультуры, да и просто так, за заборами. Потому что никто не понимал, как можно не любить футбол, и я не хотел показывать, что я его не люблю.

– Вы что-то замолчали, – голос Иванова вырвал меня из воспоминаний. – Могу я узнать, о чём вы задумались?

Я вздохнул:

– Я пытаюсь понять, какие события запоминаются надолго.

Руки Иванова, до сей поры спокойно лежавшие на коленях, вздрогнули. Пальцы согнулись, схватившись за мягкую, глянцевую ткань чёрных брюк. Лицо побледнело сквозь бороду, а оправа очков напиталась каким-то особым, магическим светом, исходящим из его глаз. Я понял, что затронул самые глубины его души, всколыхнул нечто такое, что для него очень болезненно и живо…

– Вот… вот… – пробормотал он. – Вот именно… Что, какие образы запечатлеваются и служат основой для дальнейших отпечатков… Это занимает меня больше всего.

Он опустил глаза.

– Кажется, я не совсем ясно говорю. Но… вот, – он выхватил у меня тетрадь и, перевернув страницу, нарисовал в середине жирную точку.

– Что это, по-вашему? – спросил он, пододвинув ко мне тетрадь.

– Точка, – ответил я.

– Вот видите! – восторжествовал Иванов. – Почему вы сказали "точка"? Я же показал вам целую тетрадь! Тетрадь намного больше и заметнее, чем маленькая точка, но назвали вы почему-то именно точку! Почему?

Я помедлил с ответом, но, наконец, произнес:

– Мало ли на свете тетрадей… Тетрадей с точками гораздо меньше.

– Да, – кивнул Иванов. – Пожалуй. Это одно из возможных объяснений. То есть мозг выделяет самое редкое, исключительное, такое, чего больше рядом нет.

Я подумал, что в той моей ссадине не было ничего исключительного. Обычная ссадина. Каждый рано или поздно разбивает ногу о камень или падает с велосипеда на шершавый асфальт. И ситуация сама по себе исключительной не была. В футбол играли в детстве практически все. Я хотел продолжить размышлять, но Иванов нетерпеливо подогнал меня:

– Ну же, что у вас там дальше?

– "Скобки – магнитофон". Ну, это совсем просто. "Скобки" по-английски "brackets", "bracket" – это подставка, подставка – это колонна, а колонки – это громкоговорители для магнитофона.

– Мм… – Иванов выглядел не вполне удовлетворённым. – Как-то всё это слишком длинно. Я бы сказал, слишком рассудочно. Может быть, скобки просто напомнили вам внешний вид магнитофона с колонками?

– Возможно, – подтвердил я. – Но вообще-то это моя ассоциация – как хочу, так и толкую.

– Ладно-ладно. Не сердитесь, – Иванов поспешил замять вопрос. – Продолжайте.

– «Дерево – смерть».

– Почему? – Иванов округлил глаза.

– Не знаю.

– Попробуйте объяснить.

– Не могу.

– Может, сучья деревьев кажутся вам похожими на руки мертвецов?

– Вам лучше знать. "Хвост – сеть".