Читаем Жил человек полностью

Голопузенький, в одних трусах, с потемневшими после умывания волосами, малыш с удовольствием ступает босыми ногами по крашеному полу, на его широкой грудке - в отца пойдет - блестит капля воды. Успела привести себя в порядок, переодеться и мамаша: на ней короткое в клетку платье, открывающее смуглые руки, округлые коленки, волосы со лба забраны синей, под цвет глаз, лентой. Красиво это - когда у молодой женщины, которая сама еще на девчонку похожа, такой самостоятельный сын.

Услышав, что я обращаюсь к ее супругу по имени-отчеству, Люда звонко смеется, на щеках ее обозначаются очаровательные ямочки.

- Это кто ж у нас тут Михаил Иванович? - спрашивает она. - Сынок, как нашего папу звать?

- Миша.

- Вот и хватит с него! Да и что это за ими - Михаил Иванович! Так только медведей зовут!

- Эх, промахнул я - на сверстнице женился, - сокрушается Савин. - Взял бы лет на десять моложе - почтение бы оказывала.

- Это сколько ж ей было бы? - С чисто женской практичностью Люда подсчитывает, негодует: - Шестнадцать лет? Бессовестный!

- Ничего, подросла бы, - успокаивает муж.

- Мы вот тебе с Олежкой зададим! Михаил Иванович!

Поддразнивая, Люда украдкой показывает кончик языка, супруг в ответ смешно морщится, - в семье еще живет дух юношеской влюбленности молодоженов, этот редко надолго сохраняемый дар.

Категорически отказываемся от ужина и чая; Савин приносит две бутылки пива, придвигает стол к диван-кровати и - блаженствует. Сейчас, когда мы сидим близко друг от друга, замечаю в нем особенность: лицо у него молодое и свежее почти по-мальчишески, а глаза старше, вдумчивей, хотя и покоятся в густых женственных ресницах; несомненно, что его житейский душевный опыт больше его лет.

- Люда освободится, утискает парня - тоже расскажет, - чуть понизив голос, говорит он. - По существу он нам отцом и был. Хотя, конечно, не называли так.

Помню, мы из-за него подрались даже. Чуть не всей группой полосовались! Ну чего ж, - ребятишки, лет по шестьсемь было.

- Почему же подрались?

- Один там у нас пацан похвастал, что дядя Сережа сильней всего его любит. Мы и распетушились. "Пет - меня сильней!" - "Нет - меня!" Кто-то кого-то за ухо дернул, за нос, ну и понеслось. Ревность! Пришел он, узнал, что за шум, - рассмеялся. "Люблю я, говорит, всех вас одинаково. А драться будете - никого любить не буду.

Тоже - одинаково..."

Блеснувшие мимолетной улыбкой карие глаза Савина снова становятся старше его, как задумчивей, без шутливых ноток, звучит и его голос.

- Он действительно всех нас любил. А как это - не постигнуть. Вот я, допустим, - люблю своего сына. А если еще сто детишек? Двести? Тогда как?.. Ну, я понимаю:

жалеть, беспокоиться о них... А ведь он - любил! Мы же это чувствовали. Для этого как-то специально надо быть устроенным, что ли?

- Наверно...

- Вот сейчас уж - взрослый, сам отец. И то иногда с Людой вспоминаем удивляемся: ведь не баловал он нас. Никого не выделял. Конфеток в кармане не носил...

А выше его для нас никого не было. Похвалит - на одной ножке скакать готов. Замечание сделает - весь день кукситься будешь. Почему?

Савин не спрашивает - размышляет, сам же себе ставя вопросы, и, отвечая на них, выверяет размышления, Слушаю, не вмешиваясь, не перебивая: казалось бы, хорошо знакомая фигура Орлова поворачивается еще одной, неведомой мне стороной; как начинаю представлять и облик самого Савина умеющего подумать, посомневаться, поискать - вбирая нужное, и после этого, приходя к выводу, принимать решение. Таков он, вероятно, и как инженер не случайно же обмолвился насчет того, что предложил какую-то штуковину.

- Это он с нами так - когда еще малышами были.

А подросли - в девятом там классе, в десятом - он нас каждого... ну, как бы в поле зрения держал. До тех пор, пока сам на ноги не встанешь. Да и потом даже - как с нашей же квартирой, к примеру... Что у нас в детдоме умно было поставлено - это - найти в тебе что-то. Причем опять же - в каждом. Конечно, сообразили мы все это потом, позже - не тогда... Понимаете, в детдоме у нас свои обязанности были. Дров, допустим, напилить. Уборка по комнатам, на огороде. Это мы все с охотой делали вроде в игру играли. А у многих еще что-то было.

Склонность, привязанность, что ли? И вот это-то замечали, поддерживали. Если кто поет, играет - в музкружок его, к Софье Маркеловне. Симка Вахрушев рисовал толково - с седьмого класса ему альбомы покупать начали.

Да не такие, как всем нам - получше. Забузил один - с чего, мол, одному Симке? Ему - тоже такой, на!

Помазал, помазал и бросил. Семен же архитектурный кончил. В Норильске сейчас работает. Не ошиблись, выходит.

Отхлебнув осевшее пиво, Савин усмехается.

- И со мной ему повозиться пришлось... В десятом классе у нас как поветрие какое прошло: все в военные училища, и никуда больше! Офицер из военкомата приходил - призывал. А после этого, совпало так, воспитанник наш приехал - летчик-испытатель.

- Андрей Черняк?