Читаем Жил человек полностью

Он и спрашивает: "А ты там - пил?" Вот это, говорю, было. Правда, не коньяк - дерьмо всякое. Водились бы деньги, - может бы, говорю, и спился... Сидим так за столом - между нами бутылка, закуска какая-то на тарелке, яблоки - прямо на ветках. Луна поднялась - все видно. Как в Ленинграде - когда белые ночи... И разглядываем друг друга. Он - в пиджачке, рубаха по вороту расстегнута, виски, вижу, белеть начали. Да залысины побольше стали. Глазами блестит - захмелел с непривычки. И удивляется: "Ленька, Ленька, дружище ты мой дорогой! Куда же ты свои кудри дел?" Под луной-то, наверно, блестел я здорово - лысиной своей. Волосы у меня, правда, когда-то недурные были - курчавились...

Да все, мол там же - в Ленинграде оставил, в блокаду.

Это еще на затылке после отросли, а то один пушок и остался. Как у цыпленка-недоноска... Ты, спрашиваю, слышал, как мой сынок, Митя, погиб?.. Положил свою руку на мою, - сжал. "Знаю, слышал. Может, говорит, Леня, не надо тебе сейчас об этом?" Почему ж, мол, не надо? - надо в своих грехах ьгаяться. Сначала в НьюЙорке, в нашем посольстве. Потом - в соответствующих органах - в Москве, в нашем посольстве. Потом - в соответствующих органах в области. Как же тебе - другу - не рассказать? Если мне это больше нужно, чем тебе?"

Вчера, впервые услышав о Козине, сегодня утром, отправляясь к нему в школу, час-полтора назад, когда пришли в парк и сели на эту скамейку, я давал себе слово не касаться "американской" стороны его биографии; и одновременно, подогреваемый неистребимым журналистским любопытством, втайне надеялся, ждал, что он, хотя бы случайно, вскользь, сам затронет эту тему. Сейчас же, когда он, безо всяких вопросов и понуканий, внешне очень спокойно говорит о трудной, самой сложной полосе евоей жизни, мне почему-то хочется остановить его словами Орлова: "Может, не надо об этом, Леонид Иванович, а?.." Слушаю его, удивляюсь, как порой причудливо складываются человеческие судьбы, и начинаю, кажется, верить в фатальное.

Мог ли, например, молодой педагог-математик, отец двух детишек и счастливый муж, предположить, что жизнь швырнет его за океан? Вряд ли... После прорыва блокады - неокрепший, потерявший половину зубов лейтенант-артиллерист получил из дому страшную весть: под Загоровым, в пургу, замерз его семилетний сын Митя.

В тот же день, когда пришло это дикое письмо, был контужен, попал в плен. Кочевал из лагеря в лагерь, пока не очутился в Западной Германии, где и застал его конец войны. Казалось бы, - все кончилось, но все только начиналось. Советской комендатуры не было. Пробиться к своим из опекаемых "союзниками" лагерей для перемещенных лиц оказалось не легче, чем бежать из фашистских застенков.

- Недавно я видел кинокартину - как такие же перемещенные добивались отправки домой. - Леонид Иванович закуривает, не знаю уж, какую по счету, папиросу, мельком взглядывает на часы. - Правдивая картина - так оно в действительности и было. Теперь, конечно, смешно, наивно: я согласился поехать в Калифорнию, поверив, что из Америки, где есть советское посольство, попасть домой легче всего. Если бы!..

По мере рассказа и мне начинает казаться, что смотрю знакомый фильм: переполненный вонючий трюм, в который тараном бьет разбушевавшийся океан; жесткий карантин и дотошный осмотр-обыск, - так осматривают закупленный где-то рабочий скот; изнурительная работа на плантациях, с настоящими, а не киношными надсмотрщиками. И почти обязательно на сотню измученных, ошеломленных и тоскующих по дому людей - одна какаянибудь отпетая сволочь из предателей, как правило быстро акклиматизировавшаяся...

- Работали на сборе апельсинов, - продолжает Леонид Иванович. - Есть их приятно. А собирать, лазая, как обезьяна, по деревьям - менее приятно... Однажды сорвался, ушибся. Карабкаться по деревьям уже не мог.

Устроился мойщиком посуды в ресторане.

- Но вы же педагог, математик?

- Педагоги у них свои... Позже, правда, предлагали пойти в какую-то закрытую школу - отказался. Преподавать не математику, а русский язык. К тому времени подружился я с одним русским, из семьи эмигрантов.

Содержал табачную лавочку. России никогда не видел, а русское в нем было. Вот он, спасибо ему, и предупредил: не ходи, от этой школы дурно пахнет... Предлог для отказа у меня был убедительный: американского подданства я не принял. Хотя много раз и настаивали. Объяснял, что плохо знаю язык, не разобрался в конституции - у нпх там при этом полагается что-то вроде экзамена сдавать. Так что до самого возвращения профессия моя была - мойщик посуды... Удивляетесь? Сергей тоже удивился... Из Хельсинки я поездом ехал... Как пересекли границу, так впервые спокойно и уснул. До этого - глаз не сомкнул, боялся.

- Чего, Леонид Иванович?

- Да всего. Провокаций каких-нибудь.

- А что, - могли быть?

Леонид Иванович коротко усмехается - моей наивности, вероятно.

- Конечно... Если вдуматься, все мои десятилетние скитания - тоже провокация. Большая и хорошо организованная... До самого отъезда в покое не оставляли.