Читаем Женщины, раса, класс полностью

Эта феминистка–активистка выступала против эксплуатации, хотя сама была эксплуататором. Однако ее противоречивому поведению и чрезмерной чувствительности есть определенное объяснение: работающих прислугой обычно рассматривают как людей неполноценных. Постоянное стремление уничтожить сознание слуги, говорил философ Гегель, является внутренне присущим развитию отношений «господин — слуга» («госпожа — служанка»). Продавщица, упоминавшаяся в разговоре, получала зарплату, была человеком, обладавшим по крайней мере работой и видимостью независимости от своего хозяина. Служанка, напротив, работала исключительно ради удовлетворения потребностей своей хозяйки. Возможно, рассматривая свою служанку просто как продолжение самой себя, феминистка едва ли могла осознавать свою собственную роль активного угнетателя.

Как заявила Ангелина Гримке в своем «Призыве к христианским женщинам Юга», белые женщины, которые не бросят вызов институту рабства, несут тяжкую ответственность за его бесчеловечность. Точно так же профсоюз домашней прислуги разоблачил роль домохозяек из средних слоев в угнетении черной домашней прислуги.

Дж. Лернер писала: «Домохозяйка заклеймлена как последний эксплуататор в стране.

Домохозяйки в США заставляют полтора миллиона своих слуг работать в среднем по 72 часа в неделю и платят им… жалкие гроши, оставшиеся после расчета с бакалейщиком, мясником и т. д.»{255}.

Тяжелейшее экономическое положение черных женщин (самые тяжелые виды работ, а впридачу — дискриминация) не изменилось вплоть до начала второй мировой войны. Накануне войны, по переписи 1940 года, из работавших по найму черных женщин 59,5% были домашней прислугой, а 10,4% были заняты в других сферах обслуживания{256}. Так как примерно 16% из них еще было занято в сельском хозяйстве, то лишь одна из десяти черных женщин реально начала вырываться из цепких объятий рабства. Даже тем, кому удалось найти место в промышленности и получить специальность, хвастаться было нечем, поскольку им, как правило, давали самую низкооплачиваемую работу. Когда США вступили во вторую мировую войну и военной экономике потребовался труд женщин, более 400 тысяч черных женщин распрощались с домашней работой. В разгар войны их численность среди промышленных рабочих увеличилась более чем в два раза. Но даже при этом — и это уточнение необходимо — еще в 1960 году по крайней мере треть черных трудящихся женщин оставались прикованными к той же традиционной работе домашней прислуги и еще одна пятая была занята в других сферах услуг{257}.

Уильям Дюбуа в резко критическом очерке «Слуга в доме» отмечал, что до тех пор, пока домашняя работа будет уделом черного народа, его освобождение всегда будет оставаться умозрительной абстракцией, «Негр, — утверждал У. Дюбуа, — не достигнет свободы, пока число черных с этим ненавистным клеймом рабства и средневековья — их занятость в домашнем услужении — не будет сокращено до уровня ниже 10%»{258}. Изменения, вызванные второй мировой войной, означали лишь намек на прогресс. После восьми долгих десятилетий «освобождения» признаки свободы были так далеки и настолько затянуты тучами и неуловимы, что можно было надорваться и свернуть себе шею, пытаясь их увидеть.

У. Дюбуа пишет: «Миллионы черных, особенно женщин, свято верили, что их освобождение было вторым «пришествием Христа»{259}.

Оно стало осуществлением пророчества и воплощением легенды, поднималось зарей Золотого века после тысячелетия жизни в оковах. Оно было чудом, путем к вершине, залогом надежды»{260}.

На Юге радости не было предела, она пропитала собой воздух, поднималась к небесам молитвой. Мужчин охватывала дрожь. Стройные чернокожие девушки с курчавыми волосами, придававшими им дикую красоту, тихо плакали; молодые женщины с черной, коричневой, белой и золотистой кожей трепетно вскидывали руки; матери, старые, с разбитыми сердцами, черноволосые и седые, громогласно благодарили господа, и их крик разносился по полям, поднимался к вершинам скал и гор{261}.

Раздалась великая песня, самое прекрасное, что появилось по эту сторону океана. Это была новая песня… Она была прекрасна своей глубиной и скорбью, ее могучий ритм и страстный призыв волновали человечество, она взывала и гремела посланием человека к своим собратьям. Она поднималась ввысь и как бы курилась, словно фимиам, возрождаясь в далеком прошлом, переплетая в своей ткани старые и новые мелодии со словами и мыслями»{262}.

Бурно приветствуя свое освобождение, черные праздновали не торжество абстрактных принципов свободы. Этот «…великий людской плач — свободны, свободны, свободны — уносил ветер, и его слезы вливались в море»{263}, Не был он и данью религиозному фанатизму. Черные знали, чего они хотели: как женщины, так и мужчины требовали земли, избирательных прав и «страстно желали учиться»{264}, — писал У. Дюбуа.