Читаем Женщины Девятой улицы. Том 1 полностью

Элен проводила часть недели дома, чтобы родные не думали, что она живет с Биллом. Но, по словам Эрнестины, «на самом деле они смеялись над ней. Они же все знали. Ее братья и сестра… Про Мари говорить не буду, не знаю, догадывалась ли она»[339]. Младшая сестра и братья Элен — Марджори, Конрад и Питер — принимали в ее делах самое активное участие. Возможно, их близость зародилась, когда их маму заперли в психиатрической лечебнице и детям около года приходилось заботиться друг о друге. Особенно близка Элен была с Марджори, на полтора года младше нее. Марджори была такой же умной, как и дерзкой; друзья Билла ее обожали. Джон Грэм был от нее «без ума». «Он много раз делал ей предложение, — вспоминала Элен. — Он вообще говорил, что девушки-подростки всегда должны выходить замуж за пятидесятилетних мужчин»[340]. Грэм ненароком называл именно тот возраст, которого тогда еще не достиг, но к которому быстро приближался.

Серьезность отношений Билла и Элен вскоре после разрыва с Милтоном подтвердил совместный воскресный ужин с семьей Элен. Де Кунинг из-за предстоящей встречи с отцом Элен страшно нервничал, возможно, потому, что никогда не знал своего отца. Его родители развелись, когда он был совсем маленьким. Единственная попытка пятилетнего Билла пожить с отцом и его новой женой закончилась, когда мачеха забеременела. И, едва ребенок родился, они решили, что сын от первого брака не должен жить с ними. Так что опыт общения с существом, которого принято называть отцом, у Билла был минимальным и не слишком приятным. Поэтому Чарльз Фрид показался ему на редкость правильным вариантом. «Сначала мужчины пожали друг другу руки. Затем повисла неловкая пауза. Она затягивалась. Потом Чарли Фрид протянул руку и дружески обнял де Кунинга за плечи». Это было незнакомое для Билла выражение отцовского расположения, и он принял его с большой радостью[341].

А вот реакция Мари на Билла была совершенно другой. «Она не обращала на него никакого внимания, — вспоминала Эрнестина. — Она считала его слишком старым и думала, что у него плохие зубы»[342]. Друг Билла Йоп Сандерс утверждал, что Мари «откровенно его ненавидела. И это чувство было взаимным». Впрочем, Мари с Биллом каким-то образом удалось скрыть свои истинные чувства от Элен, а для Чарльза Билл со временем стал «третьим сыном». Он помогал с домашними делами и обращался к Чарльзу за советом. Билл часто посещал семейное гнездо Фридов. Он начал относиться к окрестностям Шипсхед-Бей как к маленькому Роттердаму. Но тут де Кунинг был не сыном суровой хозяйки трактира для моряков, а членом типичной счастливой американской семьи, которые он так часто видел в кино[343]. Билл явно верил, что Элен даст ему в жизни все, о чем он мечтал, в том числе стабильность. Элен же представляла себе жизнь с де Кунингом исключительно творческой и максимально свободной. В конечном итоге оба поймут, что ошибались, но к тому времени то, что они надеялись друг от друга получить, уже не будет иметь особого значения. Благодаря встрече друг с другом эти люди обрели нечто неизмеримо большее: на удивление прочную, непоколебимую любовь.

В 1939 г. мэром Нью-Йорка был человек чрезвычайно редкой породы — республиканец-социалист. Звали его Фьорелло Ла Гуардиа. Элен и Билл любили слушать по радио его выступления в излюбленном амплуа — в роли праведного обличителя[344]. (Как-то Горки столкнулся с Ла Гуардиа на выставке, приуроченной к открытию Федерального художественного проекта. Мэр заявил: «Если это искусство, то я Таммани-холл!»^{12} В ответ художник философски отметил: «Дано ли нам по-настоящему себя знать?»[345]) В том году все в городе, начиная с мэра, говорили в основном о войне и Всемирной выставке. Она должна была открыться в апреле на огромном участке Квинса размером с Нижний Манхэттен. Это событие под названием «Миру завтрашнего дня» изначально задумывалось как конечная точка прошлого, которое было свидетелем разрушительной Первой мировой войны и глобального экономического кризиса[346]. Однако между концептуальным планированием выставки в 1935 г. и ее фактическим открытием очень многое изменилось. Теперь, в 1939 г., будущее казалось по-настоящему зловещим.