Читаем Женщины-чекистки полностью

Валерка вскочил, как будто ему за пазуху кинули ужа:

— Ты откуда свалилась, пимпа курносая?

— С подоконника, — ответила я и, чтоб между нами не было ничего недосказанного, сказала быстро: — Я тебя люблю и поэтому пришла. И не уйду отсюда до утра. — И в замешательстве добавила: — Хай тоби грец!

— До завтрашнего утра? — переспросил испуганно Валерий, и мне показалось, что он сейчас захохочет. Этого нельзя было допускать ни в коем случае. Я утвердилась на кровати и крепко обняла Валерия за шею. Он не сопротивлялся.

Мы лежали и молчали. Потом он сказал:

— Послушай, может, отложим все это?

— А чего откладывать? Чего откладывать? — зашептала я ему в ухо. Самое главное сейчас было не дать ему размагнититься!

— Ну, года на два. Подрасти хоть немножко, — прохрипел Валерка, потому что я сдавила ему шею.

Кажется, все рушилось. Я сказала строго:

— Ты, Валерка, не отдаешь себе отчета в своих словах: мне шестнадцать!

И я села на кровати, потому что мне было неудобно лежа вести полемику.

— Знаешь, Лелька, — сказал серьезно Валерка, — я тебе скажу откровенно: у меня нет ощущения шестнадцати…

— Вот как? А на сколько же у тебя есть ощущение? — спросила я в растерянности.

— На двенадцать! — выпалил он и все-таки захохотал.

Я сидела на краешке кровати и смотрела, как кролик на удава, в его вылинявшие глаза, на его нос с рябинками. Но он уже, как говорилось, перехватил у меня инициативу.

— И вообще, Лелька, что это такое? — нравоучительно продолжал он. — Выходит, ты — распущенная девчонка? Вламываешься в окно, влезаешь в постель к постороннему мужчине…

— Какой же ты посторонний, что ты говоришь, Валерка?

Наступила какая-то пауза. Но я уже почувствовала всем существом, что в эту минуту все изменилось…

Валерка сел на кровати и притянул меня к себе:

— Ну, подождем годок. Пусть тебе будет хоть семнадцать.

— Если сейчас мне двенадцать, то через год будет только тринадцать, — мстительно напомнила я.

— А потом… — Валерка что-то вдруг вспомнил и отпихнул меня, — я вообще ведь человек женатый.

Он опять был прежним Валерием, твердокаменным комиссаром в черной коже.

— Где же твоя жена? — спросила я недоверчиво.

— На заводе. На сахарном заводе. Под Обоянью, — с убийственной точностью объявил он и добавил: — Где директором Паршуков.

— При чем здесь Паршуков? — возмутилась я. — И вообще, что тут такого? Ты сам говорил, что любовь свободна. И Энгельс явно указывает, что моногамия — продукт капитализма. Тут все дело в частной собственности и принципе наследования…

Я собиралась развернуться на эту тему, но на стене зазвонил телефон, и Валерка вскочил с кровати как ошпаренный».

Этот отрывок из романа Ирины Гуро тонко воспроизводит приметы времени и психологию молодежи.

Однако романтические парни и девушки (романтические потому, что какой революционер — не романтик?) думали не только о любовных отношениях. Раиса Соболь была из их числа. В 1921 году Коммунистический союз молодежи рекомендовал ее на учебу на юридический факультет Харьковского университета. (Харьков тогда был столицей Украины). Раиса училась с удовольствием, стремилась получать отличные отметки по всем предметам, так как понимала: возложенное на нее доверие комсомола нужно было оправдать.

После двухлетней учебы Раиса Романовна по поручению этой организации приступила к практике. Она работала в уголовном розыске Харькова. Воспоминания о том времени нашли отражение в ее романе «Невидимый всадник»:

«Мы шли браво, но мне страшно хотелось есть. Может, оттого, что нам все время попадались паштетные. В них сидели нэпманы. Многие из них были толстые, какими их рисовали в газетах…

В большие зеркальные окна было видно, как нэпманы жрут мясо. И надо думать, это была не конина.

— Как вы думаете, это не конина?

— Где? — спросил Иона Петрович, будто с неба свалился.

— Ну, там, в паштетной…

— А… Не знаю. Меня это не интересует, — отвечал Шумилов ледяным голосом, словно не он доедал со мной сегодня утром последнюю воблу из пайка.

— Трудно жить одними интеллектуальными интересами, Иона Петрович, — сказала я».

В период работы в угрозыске Раисе Соболь приходилось сталкиваться с различными соблазнами. Ведь большинство преступников оказывались состоятельными людьми, предпринимателями, не отказывающими себе в жизненных удовольствиях. У них было много денег, так как эпоха нэпа была сопряжена с «легкими» деньгами, валютными операциями, элементарным грабежом. Но Раиса Романовна твердо стояла на своих принципах, не позволивших ей проникнуться прелестями «сладкой жизни».

В 1925 году Соболь стала членом ВКП(б). Потом ее судебная деятельность продолжилась в Москве. А в 1926 году Раису Романовну партия направила на службу в органы государственной безопасности. Сначала Соболь работала в ЭКУ, а затем в ИНО.