Читаем Женщина, голод полностью

– Хорошо, ну… – Анзю опускает нож и вилку. – Я работаю с фотографий и с натуры, пишу, как люди смотрят телевизор, но только я не изображаю телевизор, или комнату, или диван, или стул, на котором они сидят… так что человек, по сути, просто парит в белом пространстве. Идея в том, чтобы «заморозить» момент, занимающий довольно большую часть жизни многих людей, и изучить его, почувствовать, что мы можем его повернуть, обойти по кругу…

– Ого, круто! А почему только телевизор?

– У меня была и серия про поезда: просто люди, подвешенные в пространстве, без контекста вокруг – без сидений, вагона, телефонов в руках, еды, которую они едят. Я хотела создать стерильное пространство, как… ну, как в лаборатории? Люди в нем и есть предмет картины, без всяких объектов или вещей вокруг, обычно создающих контекст и окрашивающих наше восприятие, понимаешь?

– Хотелось бы посмотреть, – киваю я.

– Пожалуйста, когда угодно. У меня студия дома, в Камберуэлле[20].

– Вживую ее картины просто потрясающие, – подтверждает Шакти.

Анзю смотрит на нее и улыбается.

– А над чем работаешь ты? – спрашиваю я у Шакти.

Как только я задаю вопрос, стол затихает. Внезапно все кажутся интересующимися исключительно едой.

– Я сейчас особенно ни над чем не работаю. Уже несколько месяцев, – отвечает Шакти после небольшой паузы. Она смотрит на свою тарелку. – Долгая история, но я пытаюсь понять, что хочу делать с собственной жизнью.

– Мне кажется, тебе нужно вернуться к творчеству, – говорит Мария, а потом поворачивается ко мне и добавляет: – Шакти режет по камню. Создает парные мраморные скульптуры в духе Барбары Хепуорт[21], но не совсем. Скорее, идет по стопам Хепуорт.

– Мы все скорбим по камням Шакти, – добавляет Марк с торца стола.

Шакти издает непонятный звук.

– Почему ты остановилась?

Когда слова покидают мой рот, я понимаю, что этот вопрос может показаться слишком личным. Впрочем, она не успевает ответить: раздается шарканье, и в комнату возвращается Бен.

– Эге-е-ей! – приветствует нас он с посвежевшим видом.

– О, привет, Бен. Смотри, мы с Утте, – из-за акцента все, что говорит Марк, похоже на музыку, – мы успешно вырастили те грибы! – Он приподнимает принесенное блюдо.

– Ого, ребят, выглядит, ну… да! – отвечает Бен. – Запах потрясающий.

Он садится и кладет на свою тарелку баклажан. Все остальные тоже активно приступают к поеданию пищи. Джеймс разливает вино. Мне кажется, что Шакти рада смене темы.

– Всем приятного аппетита, – говорит она.

– Guten Appetit, – добавляет Марк.

Шакти поднимает бокал. Я ловлю ее взгляд и улыбаюсь, и она улыбается в ответ.

– О, нужен тост – отпраздновать успех Анзю, – предлагает Джеймс. – Лид, я в твой бокал налью чуть-чуть, потом выпью сам. – Он наливает мне немного вина. – За Анзю!

Мы начинаем чокаться друг с другом. Я никогда в жизни не оказывалась в такой ситуации. Обычно я избегаю ужинов в компаниях – просто не прихожу, если меня приглашают, или сразу отвечаю на приглашения «нет». В универе я вообще почти ни с кем не общалась после пар. После лекций и семинаров по художественной критике я уходила домой, чтобы быть с мамой, и ела вместе с ней на кухне. Я никогда не делила с другими бутылку вина и не разговаривала с незнакомцами за едой. В этом есть что-то священное. Преломление хлеба рядом с блюдом баклажанов. Вино из чаши. Теплый свет. Внутри меня душа птицы, а не свиньи – мне кажется, что я здесь своя.

– Нет-нет, подождите, стоп! – громогласно объявляет Марк. – В Германии мы всегда смотрим друг другу в глаза, когда чокаемся, – говорит он. – Это вежливо.

И он показывает на моем примере. Я смотрю в его глаза. Темно-карие. Все продолжают чокаться, подчеркнуто глядя при этом в глаза друг другу и смеясь. Бен робко смотрит на меня через стол. Он улыбается. Наши бокалы встречаются.

– Прости, – беззвучно говорю я, чтобы он мог прочитать по губам.

Он качает головой. Его глаза – бледно-голубые. Под ними мешки. Он выглядит уставшим.

Ужин почти закончен, когда в углу комнаты начинает двигаться маленький бежевый комочек, и все вдруг кричат: «Свинка-а-а-а», «Сви-и-и-ин», «Свинюшка-а-а». Комочек оказывается мопсом; принюхиваясь, он подходит к столу.

– Передай свинью? – говорит Мария.

– Передай свинью! – рычит Бен и высоко поднимает бокал.

Его лицо успело приобрести пунцовый оттенок. Он подхватывает собаку на руки. Из складок короткого меха выглядывают два больших черных глаза. Они смотрят в мою сторону.

– О, Шакти, мне нужно идти. Мне нужно успеть на последний поезд, через… – Утте смотрит на часы, – семнадцать минутен.

– Ну не-е-ет, У-у-утте, – стонет Джеймс, наливая себе еще один бокал вина. – Ты не сыграешь с нами в «передай свинью» хотя бы разок?

– Прости, не могу, – говорит Утте очень тихим голосом. – Было приятно познакомиться. – Она жмет мне руку. – Может быть, увидимся. – Ее рука указывает на потолок, в сторону какой-то из студий.