Читаем Женщина полностью

Хриплый голос Курати дрожал. Йоко поняла, что ей удается вернуть потерянное «я», и все же старалась казаться еще более беспомощной и удрученной. Она, как птичка, трепетала в сильных объятиях Курати.

– Нет, правда, пустите же! Пожалуйста!

– Ну уж нет!

Уклоняясь от его поцелуев, Йоко плакала все сильнее. Курати рычал, как смертельно раненный зверь. Йоко чудилось, будто она слышит, как зловеще бурлит в его жилах кровь. Она зорко следила за ним, выбирая удобный момент. И когда нить страсти Курати натянулась до предела и, казалось, вот-вот лопнет, Йоко вдруг перестала плакать и подняла на него глаза. В них были неожиданные для него твердость и сила.

– Прошу вас, отпустите меня, – решительно потребовала Йоко и, ловко выскользнув из ослабевших объятий Курати, быстро подбежала к двери. Взявшись за ручку, она обернулась и, опустив глаза, воскликнула:

– Утром вы заперли дверь на ключ… Это насилие… Я…

В запальчивости она хотела еще что-то добавить, но передумала и быстро захлопнула за собой дверь.

Курати, опешив, постоял некоторое время, процедил сквозь зубы какое-то английское проклятие и кинулся за ней вдогонку. Вмиг он очутился у каюты Йоко. Постучал. Она не отвечала. Дверь была заперта. Он постучал еще несколько раз. Потом она услышала, как он, что-то громко говоря, прошел к врачу.

Йоко ждала, что сейчас он подошлет к ней Короку, но этого не случилось, более того, из каюты Короку время от времени доносился громкий смех, а Курати, как видно, и не собирался выходить. Возбужденное воображение рисовало ей Курати, который сидел в каюте врача. Никаких других мыслей не было. Она сама поразилась тому, как резко меняется ее настроение. «Сада-ко! Садако!» – шепотом позвала Йоко, будто дочь была здесь, рядом. Но даже произнесенное вслух самое дорогое имя не находило отклика в сознании, не будило забытых мечтаний. Что заставляет человека так резко меняться? Не столько из сострадания к дочери, сколько к самой себе, Йоко заплакала. Потом вдруг решительно уселась за столик, достала лежавшее среди других вещей, которыми она особенно дорожила, вечное перо, бывшее в то время диковинкой в Японии, и принялась глядеть, как из-под его тонкого кончика стали выходить слова:

«Вы жестоко воспользовались слабостью женщины. Я негодую. Быть может, сама судьба странным образом связала меня с этим пароходом… Как бы то ни было, я отбросила все прошлое, все будущее и сейчас, как морская трава, ношусь по волнам, терзаемая стыдом лишь за настоящее. Но Вам это безразлично, и от этого мне очень горько… Смерть…»

Она быстро исписала листок фразами, смысл которых сама смутно понимала, но, дойдя до слова «смерть», остановилась и в раздражении жирно перечеркнула все. «Быть искренней с Курати – значит сказать ему: играй мною, как хочешь». В ярости Йоко чертила какие-то небрежные каракули на оставшемся неисписанным клочке бумаги.

Из каюты врача опять донесся громкий хохот Курати. Йоко подняла голову и в волнении прислушалась, потом тихонько подошла к двери. Но там снова все стихло. Йоко поймала себя на том, что подслушивает, и вернулась к столу. В висках стучало. Подперев голову рукой, она рассеянно чертила на бумаге иероглифы, что-то рисовала, в то время как в мозгу ее проносились беспорядочные, бессвязные мысли.

«Только бы сбылось мое желание, тогда мне не нужны ни Кимура, ни Садако. Овладею сердцем Курати – все будет по-моему. Да, да! А если не исполнится желание, если оно не исполнится… Тогда мне ничего не нужно. Тогда я красиво умру… Почему… Почему я… Однако…» Йоко овладело светлое настроение. Она и не подозревала, что способна на сентиментальность, на романтические мечты, и, умилившись, готова была обнять и приласкать самое себя. Такого сладостного чувства она не испытывала со времени разлуки с Кибэ. Вся во власти его, она вдруг ощутила спокойствие, какое, вероятно, бывает лишь у людей, целиком отдавшихся любви и по уговору совершающих двойное самоубийство.[28] Йоко уронила голову на стол и долго сидела неподвижно.

Когда она очнулась, в каюте уже горел яркий свет.

Вдруг дверь лазарета с шумом отворилась. Йоко вся обратилась в слух. Кто-то грузный толкнулся в дверь ее каюты, потом она услышала хриплый голос Курати:

– Сацуки-сан!

У Йоко замерло сердце. Она невольно вскочила и отбежала в угол, прислушиваясь. – Сацуки-сан, прошу вас, откройте на минутку!

Йоко поспешно бросила исписанный листок в корзинку, спрятала вечное перо и, лихорадочно оглядевшись, задернула занавеску на иллюминаторе. Затем опять застыла на месте, не зная, что делать.

Курати продолжал стучать – теперь уже кулаком. Йоко плотнее запахнула кимоно, посмотрела через плечо в зеркало, вытерла слезы, пригладила брови.

– Госпожа Сацуки!!

Еще несколько мгновений Йоко колебалась, потом решилась наконец и с торопливой неловкостью повернула ключ.