Читаем Жена для генерального полностью

Всего на миг он убрал ладонь со рта. Всего на секунду позволил жадно вдохнуть воздух.

А потом от правильных касаний, быстрых движений и тяжелого дыхания во мне словно плотину прорвало.

Чуть не оборвав штору, я грудью легла на подоконник. Затряслась. И все, что смогла произнести, – одно короткое слово. Лишнее. Неправильное.

– Да.

В детстве я не очень любила всякие настольные игры. Шахматы, шашки, монополия – все прошло мимо. Мне вполне хватало многоходовок, которые регулярно разыгрывали родители и бабушка.

С шахматами я познакомилась уже в сознательном возрасте. Роберт посчитал, что это серьезный пробел в моем образовании, и несколько вечеров подряд сам обучал премудростям игры.

После побега от Роберта я и доску в руках ни разу не держала. Не хотелось ничего из прошлых умений, да и работы было по горло. А сейчас, в спрятанном от всех доме, оставленная один на один с Маратом, я вдруг начала чувствовать себя участницей игры.

Наша партия без перерывов шла днем и ночью.

Ночью, будто без солнечного света силы слабли, я безвольно поддавалась. Позволяла Марату приходить ко мне или уводить к себе. Терялась в его объятиях. А потом, закутанная в одеяло, как в защитный кокон, плакала у него на груди.

Днем отвоевывала позиции. Забрасывала сотней вопросов, заставляла рассказывать о последнем расследовании. Требовала показать копии документов. Уворачивалась от поцелуев и избегала объятий.

Не было в этом никакой логики. Не было, наверное, и смысла. Все обещания, данные себе днем, ночью превращались в «да» и «еще».

Порой стыдно становилось от этой слабости. Понимала, что дело не в сексе и уж точно не в удовольствии. Не так уж много они значили в моей жизни! Но каждый вечер дневной ресурс мудрости заканчивался, и выжить можно было лишь вместе – вцепившись друг в друга мертвой хваткой, двигаясь без пауз и нежности. А потом молчать, растирая слезы по лицу.

Я словно получала так ответы на другие вопросы. Те, что днем застревали где-то в районе груди и категорически отказывались срываться с губ.

Почти не видя ничего в кромешной темноте, смотрела в глаза Марата, и прежняя боль возвращалась новой волной. Била изо всей силы по нервам, скручивала тело и солеными каплями утекало прочь.

Я даже не знала, что во мне хранились такие залежи колючих, болезненных эмоций. Вроде бы давно отплакала свое, смирилась и жила... с виду полноценно. А каждую ночь, стоило только разъединиться, сердце рвалось в клочья.

Как в одной старой, распиаренной в соцсетях психологической практике – рассказе о болезненной ситуации... много, очень много раз. Молча, вслух, действиями – как угодно. До мозоли на сердце. До такого грубого шрама, сквозь который невозможно было ничего больше почувствовать.

Не знаю, как эта практика работала на самом деле. В нашей временной ссылке было не до психологов. Но каждую ночь в свете луны мы словно лечились друг о друга.

Марат крепко держал меня в объятиях, не позволяя сбежать. Зарывшись носом в волосы, глубоко дышал, будто по-другому воздух был невкусный. Гладил по спине кончиками пальцев, медленно, словно узнавал на ощупь. 

А я выла. 

Некрасиво, по-бабски. Без интеллигентного прикладывания салфетки к уголкам глаз. Навзрыд, как Ниагара. 

Поутру в зеркало на опухшее лицо смотреть было страшно. Как с пасеки вернулась. Но солнце садилось, мы оставались вдвоем, и все начиналось заново.

Странная это была неделя. Без суеты и дел. Без тревоги и хлопот. Обычная жизнь словно встала на паузу.

Не нужно было кататься по цветочным магазинам или договариваться о новых поставках. Марат не висел на телефоне и не скрывался от нас за ноутбуком.

Я вспоминала, как это – готовить еду на себя и мужчину. А Марат вместо работы читал Саше сказки – по десять раз одну и ту же тонкую книжку, которую я прихватила из квартиры. Держал нашу малышку на руках во время еды, изображая стульчик для кормления. Установил во дворе качели. Добротные, деревянные, пролежавшие до этого неизвестно сколько времени на чердаке.

Я будто попала на репетицию семейной жизни. Без конфетно-букетного периода, без ресторанов, но зато уже с ребенком и коллекцией кризисов в прошлом. 

Ради такой семьи можно было отпустить все обиды и поблагодарить Марата за то его жестокое решение. Принять новую правду и учиться улыбаться заново. 

На удивление, это оказалось проще, чем год назад поверить в предательство. В постоянной тревоге выносить Сашу действительно было бы трудно. 

И лишь одна гадкая, назойливая мысль не давала мне покоя.

Весь этот год Марат сам устанавливал нам срок разлуки. Он знал, что происходит вокруг. Вел свою войну. Он находился на фронте, где был четкий враг, понятные правила и способы борьбы. А я блуждала в темноте. Не веря ни в какую победу, не зная о войне.

Карабкалась, как умела, и уже не надеясь на фантастическое семейное счастье. Выживала. Казалось, что неплохо. А на поверку... словно инвалид.