Читаем Жена авиатора полностью

– Вам предоставлена беспрецедентная возможность. Уверяю вас, Гитлер не стал бы делать этого ни для кого больше. И вы сможете принести огромную пользу вашей стране, если поможете мне подготовить рапорт о германских военно-воздушных силах.

– Но ведь это двуличие, почти шпионаж?

– Нет, они ведь не просили вас не сообщать о том, что вы видели. Возможно, это является частью их плана – немного раскрыть свои карты Америке, чтобы она обратила внимание. Это правительство – я просто говорю, что у них все предусмотрено заранее. Вы заметили, что, когда вас встречали после приземления, там совсем не было прессы?

Мы с Чарльзом обменялись взглядами; это было первое, что мы заметили.

– Гитлер контролирует прессу, – заметила Кей, наливая себе коктейль из серебряного шейкера.

Она напомнила мне маму – у нее были такие же большие, как у совы, серые глаза. Всегда начеку, даже когда она вкрадчиво мурлыкала и сглаживала споры. Разница была в том, что Кей была гораздо более очаровательной, с модно уложенными золотисто-каштановыми волосами и в жемчужно-зеленом с косым разрезом платье от Вьоне[33]со смелым декольте. Чарльз никогда бы не разрешил мне надеть подобный наряд. Невольно я почувствовала себя рядом с ней серой мышкой в своем скромном синем бархатном платье, купленном у респектабельного, но не особенно модного портного на Риджент-стрит.

– Гитлер запретил прессе освещать ваш визит.

– Какое счастье! – воскликнула я.

Бровь Кей поползла вверх.

– Вы ведь не хотите сказать, что то, что Гитлер душит свободную прессу, это хорошо?

– Нет, конечно, нет. Просто нам повезло – не придется сражаться с прессой. – Мы с Чарльзом снова обменялись взглядами.

Мы не могли им объяснить, чего мы натерпелись от прессы; тот, кто не жил нашей жизнью, не смог бы понять наших чувств. Ведь именно американская пресса погубила нашего маленького сына. Она печатала карты с маршрутом до нашего дома, сообщала о каждом нашем передвижении, а потом – это было последней каплей – фотографировала его мертвое тело в морге. Мы подвергались насилию во всех смыслах этого слова.

– Я все еще испытываю неловкость от вашего предложения, Трумэн, – запротестовал Чарльз, довольно слабо, надо сказать. Я знала, каким несгибаемым он мог быть, когда хотел этого, – а что скажут в «Люфтганзе»?

– Они скажут то, что захочет Гитлер, – насмешливо проговорила Кей.

Трумэн прочистил горло.

– Я понимаю, что боевая авиация работает над созданием новых двигателей. Уже созданы необычайно мощные моторы, во всяком случае, ходят такие слухи.

– Правда? – Чарльз встал, чтобы налить себе коктейль, и я онемела от удивления. Я редко видела, чтобы он выпивал, только вино за обедом, изредка бренди с Гарри Гуггенхаймом. – Мне бы очень хотелось увидеть «Мессершмит».

– Уверен, что это будет для вас организовано, – улыбнулся Трумэн, – я слышал, что мотор «стуки» они тоже усовершенствовали.

Чарльз отхлебнул свой коктейль – сухой мартини, который Кей приготовила из большого количества джина, плеснув туда немного вермута; его щеки покрыл румянец, он улыбнулся.

– Тогда я готов. Если вы настаиваете, я приму предложение герра Геринга и помогу вам с рапортом. Естественно, я дам комментарии только по научным аспектам. Политики я касаться не буду.

– Конечно, – с радостью согласился Трумэн, – никто не ждет от вас оценки политической ситуации – в конце концов, вы ведь летчик, а не государственный деятель и далеки от всего этого.

Я замерла, глядя на мужа. Он ледяным взглядом смотрел на Трумэна, подбородок выдвинут вперед, уголок рта надменно приподнят. Он отхлебнул большой глоток мартини и поставил стакан на столик так резко, что чуть не разбил его.

Не стоило говорить Чарльзу Линдбергу, что он может, а что нет. Когда-то ему тоже говорили, что он всего лишь водит почтовые самолеты и не является опытным летчиком, который в состоянии совершить трансатлантический перелет. Мне иногда казалось, что он совершил перелет через Атлантику только потому, что слишком многие уверяли, что ему это не под силу.

Несмотря на то что окна кабинета были закрыты, я почувствовала какой-то странный сквозняк, как будто изменения происходили даже в воздухе. Мне не надо было смотреть на мужа, чтобы понять, что назревает что-то опасное.