Читаем Желтый караван полностью

Леля в те времена представляла себя в будущем примерно такой же худой, вспыльчивой и умной, как их редкая, но всегда «долгожданная» гостья Валентина Николаевна, вечно куда-то спешившая, называвшая всех на «ты» и умевшая на любой ученый вопрос в гостиной, например: «Что всего быстрее! Свет, кажется?» — ответить предельно четко: «Мысль всего быстрее, дураки!»

Леля училась в школе с дочерьми и сыновьями тех, кто никогда не слышал о скоростях, больших, чем скорость света, у кого не было дома шкафа-небоскреба с дареными брошюрами, поэтому в первые школьные годы у нее были клички «выхваляха» и почему-то «мадам Плиз».

Но как-то, где-то к концу школы исчезла Валентина Николаевна (и даже имени ее больше не упоминали), «усоп» без всякой музыки дядя Гриша и даже картина «голландская старина» оказалась подделкой какого-то любителя. Юность Лели поэтому протекала уже в ином русле.

Тишкин еще застал этот период на конечном его этапе.

Теща (будущая, конечно) жила в переулке недалеко от Арбата. Два года тому назад побывал там Тишкин, а потом — и всего-то раза два.

В личной Лелиной комнате-сарае Тишкин застал по первому разу праздничную обстановку.

В этой комнате непрерывно что-то праздновали. И от каждого праздника что-то оставалось. В щелях пола и под крышкой проигрывателя — еловые иголки. От пасхальных праздников — крашеная скорлупа. От дней рождения — куколки и обезьянки из Гонконга. На стенах выстраивались, иногда лежа или сидя, розовые японки без ничего и «мисс-секретарши» из «Плейбоев» за семидесятые годы. От праздников сторожа и связиста остались на стенах амбарные ключи и подлинный телеграфный столб, серый от старости, опутанный кольцами ржавой проволоки. А кроме столба из мебели были еще две заерзанные тахты, телевизор да проигрыватель, которыми пользовались вместо столов, чаще же вообще ели с пола. Ряды пустых бутылок всех стран и народов обрамляли интерьер.

У тещи в соседней комнате раскинулся, правда, обеденный гарнитур «Юность» за четыре тысячи и там еще сидел ее муж (Лелин отчим), грустный, почти не говорящий, по привычке чертивший непрерывно чертежи: на столе, на газете, на тарелке вилкой.

А с Лелей к этому времени надо было что-то срочно делать. За два года примерно до первого визита Тишкина наступило то, тяжелое время «от шестнадцати и старше». Вместо девчонок, суматошных и смешливых, наладились посещать «сарай» волосатые хмыри, голенастые, машущие огромными руками, одетые в вывернутые наизнанку пиджаки и крашеные подштанники, приносившие картинки с кругами и квадратами, кассеты с частушками: «как у нашего колодца». Все они громко топали, громко говорили, громко ели, и будущая теща часами стояла на страже у двери, из-за которой доносилось: «Я в этой жизни отбываю пожизненный срок!», «У Монка вся музыка из льда и снега». Временами же слышалось: «Йепес дает Чакону без Баха» — или: «Ифигения в Авлиде». Изредка кто-нибудь пытался подключить будущую тещу к беседе, спрашивая в дверную щель:

— Валентина Сергеевна, как вы-то относитесь к Джеррету?

— Да ничего, — неуверенно улыбалась теща.

— Ха! Это же музыка будущего! А ваш балет накроется скоро! Все будут голые плясать! Кто что хочет!

Теща стала подозревать, что это будущее в «сарае» уже наступило.

Наконец пришел Хаппи, интурист, знавший сначала по-русски всего два слова: «вумэн» и «проблэм», весь вечер смотревший телепередачи, отпивая из стакана, содержимого которого ему хватило до конца программы. Обнаружив, что полусонная теща не собирается покидать «сарая», Хаппи сплясал вприсядку, поклонился теще в пояс, долго хлопал сам себе в ладоши, уверяя, что он «ошень довольная» и теперь он «есть развивающийся капиталист». Хлопал он и во дворе, а уже где-то в темных переулках запел с трагическими паузами: «Эх! Девки! Гуляют! И мне! Весело!»

После этого визита теща решила выдать Лелю замуж.

Валентина Сергеевна приметила Тишкина давно. Собрала сведения, а потом обнаружила неожиданно, что Леля относится к браку с Тишкиным, может быть, несколько брезгливо, но так, почти равнодушно.

Свадьбу сыграли в ресторане. Гости были все больше вальяжные, в дорогом, но не слишком модном. Посуды набили рублей на триста пятьдесят. Требовали баян. Настоящий будто бы цыган с гитарой и в поддевке пел лично Тишкину в ухо, а тещу в знак особого расположения больно ущипнул и спел «На последнюю да на пятерку», глядя страстными, подведенными очами ей точно в переносицу. К концу вечера, правда, завели те же частушки, но «Ифигению» не поминали, больше шептались по углам. Морду набили только какому-то одному, плюгавому, да и то за дело. За какое — лучше не вспоминать… И дом, где поселилась в радости и довольстве дочь с Тишкиным, теще нравился: солидный, в лифте стулья, потолки за четыре метра. Умел жить Тишкин, клоп волосатый!

— Ну что? — спросила теща. — Должен быть?

— По-моему, да, — Леля рухнула на диван, — ужас!

— Избил хоть как следует?

— Один раз ударил! Трус! На коленках ползал!

— Должен приехать тогда? Да я его сейчас еще подзавела. Жалко, бил мало… ой! Ты не обижайся, дочк! Ну… лучше бы синяки. Все взяла?