Читаем Желябов полностью

Говорят, лично он не был боязлив. Кропоткин о нем рассказывает:

Перед лицом настоящей опасности Александр II проявлял полное самообладание и спокойное мужество, и между тем, он постоянно жил в страхе опасностей, существовавших только в его воображении. Без сомнения он не был трус и спокойно пошел бы на медведя лицом к лицу. Однажды медведь, которого он не убил наповал первым выстрелом, смял охотника, бросившегося вперед с рогатиной. Тогда царь бросился на помощь своему подручнику. Он подошел и убил зверя, выстрелив в упор…[41]

Кого же он боялся? Он боялся мужиков и крамольников.

Отсюда его жестокость и мстительность.

В начале своего царствования он заключил в каземат молодого революционно-настроенного офицера Бейдемана, сделав его "таинственным узником". Бейдеман так и погиб в склепе, не получив "высочайшего помилования".

О крестьянах еще в 1856 г. Александр сказал предводителям московского дворянства:

— Слухи носятся, что я хочу дать свободу крестьянам; это несправедливо, и вы можете сказать это всем направо и налево; но чувство, враждебное между крестьянами и их помещиками, к несчастью, существует, и от этого было уже несколько случаев неповиновения помещикам. Я убежден, что рано или поздно мы должны к этому притти. Я думаю, что и вы одного мнения со много, следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу…

Да, он очень опасался "неповиновений". А их, и вправду, было немало…

…Его первые попытки дать "реформу" вызвали сочувствие даже в самых радикальных кругах. Герцен писал:

— Имя Александра II отныне принадлежит истории.

Даже Чернышевский восславил царя:

— Благословение, обещанное миротворцам и кротким, увенчает Александра II счастьем, каким не был увенчан еще никто из государей.

Царь не был чужд литературе. Он читал "Записки охотника", умилялся и плакал; распорядился издать Гоголя, "без всяких исключений и изменений".

"Реформа свыше" была "дарована". Неблагодарные мужики ответили бунтами. Пришлось посылать солдат. Поднялась Польша. Пришлось посылать солдат и Муравьева-Вешателя, Герцен пожалел, почему царь не умер после манифеста 19 февраля. Чернышевского царь заточил. Писарева царь заточил. И многих еще других царь тоже заточил.

Обнаружились нигилисты, бунтари, пропагандисты. Зачем-то ходили в народ, баламутили мужиков.

Характер царя явно "портился". Князь Вяземский ехал однажды с царем в карете. От скуки и безделья царь начал издеваться над приятелем. Князь терпеливо сносил царские придирки. Вдруг лицо царя, обычно "кроткое и мечтательное", исказилось злобой, царь обернулся к Вяземскому и "харкнул" ему в физиономию, после чего бросился на шею и стал просить прощения.

4 апреля 1866 г. царь гулял с детьми в Летнем саду и, когда садился потом в коляску, в него выстрелил Каракозов. Было в высшей степени скандально. Стреляли в помазанника божия, в царя-освободителя. Царь записывает:

— Общее участие, — Я — домой — в Казанский собор. Ура — вся гвардия в белом зале.

Наследник Александр тоже заносит в дневник: — Прием был великолепнейший, ура сильнейший… "Ура сильнейший", понятно, любителю разводов приятно, но все же "случай" отменно дрянной.

Спустя год Царь "посетить соизволил" Париж. Путешествие вышло совсем не из веселых. На улицах "освободителя" встречали свистками, враждебными криками. Орали: — Да здравствует Польша! — Был смотр; после смотра поляк Березовский стрелял в царя. Случай отменно дрянной. Пришлось спешно возвращаться домой.

Характер портился. "Эпоха великих, реформ" не удовлетворяла даже некоторых не совсем слепых царских слуг. Военный министр, граф Милютин впоследствии сказал:

— Кроме святого дела освобождения крестьян… все остальные преобразования исполнялись вяло, с недоверием к пользе их, причем, нередко принимались даже меры, несогласные с основною мыслью изданных новых законов… В России все затормозилось, почти замерло, повсюду стало раздаваться глухое недовольство…

Крестьяне стонали от оброков, от барщины и всяких повинностей. Печать всячески обуздывалась. Школа, университеты превращались в "заведения". Нигилистам не давали ни отдыху, ни сроку, сажали в тюрьмы, ссылали на каторгу, вешали. Царь сделался еще более двоедушным, непостоянным, напуганным, мстительным.

Воевали с Турцией. Царь под Пленной посещал госпитали, плакал над ранеными и умирающими солдатами: недаром он воспитывался у чувствительного поэта Жуковского; однако в день "тезоименитства" был предпринят безрассудный штурм Плевны: готовили царю подарок. Штурм не удался; осталась песня: — Имянинный пирог из начинки людской брат подносит державному брату, а на севере там ветер стонет, ревет и разносит мужицкую хату. — На революционных вечеринках песня певалась целые десятилетия.