– Ну не знаю. Может быть, цветок на твоем бедре? – Его ладонь легко касается упомянутой им части тела, и моя кожа начинает гореть.

– Или пара крыльев на твоих плечах? – Он двигает свои ладони вверх к моим плечам и начинает массировать мои мышцы – а я и не подозревала, что они у меня болят. И в ответ я таю.

– Или сердечко на заднице с моим именем? – В его голосе звучат лукавые нотки, когда он двигает ладонь по моей спине вниз, к…

– Если ты шлепнешь меня по заду, – предупреждаю его я, – я заставлю тебя страдать.

Он смеется, затем со стоном хватается за свои ребра.

– Подумай, может быть, дело того стоит. Тем более что ты не отрицаешь, что у тебя есть такое сердечко.

– А с какой стати мне это отрицать? Мой зад – это самое подходящее место для такого, как ты.

Хадсон фыркает, но Флинт стонет.

– О боже. Не могли бы вы просто покончить с этим и угомониться? Некоторых тут тошнит от вашей сексуальной неудовлетворенности.

– Это не неудовлетворенность, дракон, – ворчит Хадсон, но в его словах нет злости. – Это любовная игра. Может, стоит дать Луке кое-какие инструкции на сей счет?

– В этом плане у Луки все в порядке, – отвечает ему Флинт. – Но спасибо за предложение.

Хадсон начинает говорить что-то еще, но тут Реми делает нам знак зайти в коридор, лишая Флинта возможности и дальше дразнить Хадсона.

– Нам дают аудиенцию.

– Харон? – спрашивает Вендер. В его тоне звучит изумление.

– Харон, – подтверждает Реми.

– Надеюсь, у тебя есть план побега.

Реми улыбается мрачной улыбкой.

– Это и есть мой план побега.

– Да. – Вендер вздыхает. – Я боялся, что ты так скажешь.

Глава 138. Обреченные

Я ожидаю, что вендиго проведут нас по коридору, но вместо этого они просто позволяют Реми идти куда ему надо – как будто у него здесь полная свобода перемещения или что-то в этом духе. Что ж, возможно, так оно и есть.

Как бы то ни было, мы идем по очень, очень длинному коридору, пока не доходим до золотых дверей. Сперва мне кажется, что они просто так покрашены, но когда Реми открывает перед нами одну из их створок, до меня доходит, что дело не в краске. Это настоящее золото… что очень мерзко.

Потому что у кого есть столько денег, чтобы сделать нечто подобное? И кто станет тратить деньги на двери из массивного золота внутри тюрьмы вместо того, чтобы кому-то помочь?

Когда мы входим, становится еще хуже. Все в этой комнате отделано королевским пурпуром и золотом, заставлено роскошной мебелью и дорогостоящей электроникой, короче, тут присутствуют все навороты, которые только можно себе представить.

Но гвоздем программы является стоящий в центре комнаты массивный золотой трон, покрытый пурпурными подушками. И на этом троне сидит ребенок, которому не больше десяти или одиннадцати лет.

Он одет в модный костюм, его пальцы унизаны кольцами, а на запястье красуется массивный «Ролекс». Я никогда не видела ничего подобного. У меня мелькает мысль о том, что он, должно быть, тоже заключенный, застрявший в этом гадюшнике не по своей вине, как и мы.

Но ничто здесь не говорит в пользу того, что он заключенный, даже двое охранников-вендиго, стоящие справа и слева от него. Но он все равно ребенок, и я не могу не спросить:

– Он в порядке?

– В порядке ли я? – переспрашивает он тонким детским голоском, самым наглым и мерзким, который мне когда-либо доводилось слышать.

– Познакомьтесь с Хароном, – говорит Реми, и в голосе его звучит явная ирония. – Когда люди наконец получают дозволение покинуть Этериум, именно он переправляет их на волю.

– Значит, он работает в этой тюрьме? – спрашивает Флинт, и я не могу понять, действительно он так думает или просто пытается разозлить этого мальца. Если последнее, то это ему определенно удается.

– Я прощаю тебя, дракон. Я владею этой тюрьмой, и никто в ней не может сделать ничего без моего позволения. И никто, определенно, не выходит отсюда, если Я. Их. Не. Отпускаю.

– Чего ты не делаешь, – говорит Хадсон, и надо отдать ему должное: когда он напускает на себя этот вид скучающего принца, который прежде так меня раздражал, он вполне может потягаться с этим сопляком в конкурсе на место самого большого пафосного мудака.

– А с какой стати мне это делать? – парирует Харон.

– Может, потому, что в этом и заключется смысл существования этой тюрьмы? – спрашиваю я. – Понеси наказание, искупи свою вину, и тебя освободят.

– Да, но кто может сказать, понес ли человек соразмерное наказание? Что он искренне раскаялся? – говорит Харон, пожимая плечами с особенно мерзким для десятилетнего пацана видом. – Осторожность не помешает.

– Особенно если ты хочешь быть полновластным хозяином в собственном королевстве, – замечает Хадсон. – Ведь правила так скучны.

Харон щурит глаза, будто пытается понять, насмехаются ли над ним или же он обрел родственную душу.

– Кто это там? – спрашивает он наконец.

– Это Хадсон Вега, мой господин, – отвечает Реми с напускным подобострастием, которое практически кричит, что здесь вам не тут.

Харон решает проигнорировать его дерзость и вместо этого сосредотачивает внимание на моей паре.