Читаем ЖД полностью

– Не жалуемся, не жалуемся, – тем же говорком ответил Эверштейн. – У вас-то самих каких жалоб нет ли? Не забижают ли наши солдатики, не утесняют ли законные власти?

– Никак нет-с, никаких жалоб не имеем, хозяйским доглядом оченно довольны, – ласково рапортовал Паша.

– А скажи, Паша, не странно ли тебе, русскому человеку, что вдруг развелось столько ЖДов? – прямо спросил Эверштейн. – Ведь они вас, русских людей, споить могут, очень свободно. Ась?

Паша уже просек, как его, русского человека, будут сейчас использовать, но для порядку выразил изумление.

– Да это как же-с, как же такое возможно-с? – расшаркнулся он. – Веселие Руси есть пити, не можем без того писати!

– Э, нет. Это ты мне не вкручивай. Нешто стали бы на Руси пить, кабы не ЖДовские шинки? – тем же дурашливым распевом принялся уговаривать Эверштейн. – Энто все мы, сердешные.

– Точно вы? – как бы в недоумении спросил Паша.

– Дык! И я больше скажу тебе, Паша. Ежели бы ты и остальных подсобрал, да напомнил бы им, откуда пошло главное зло, иродище хазарское, – то это и было бы самое что ни есть благое дело. Ась?

– Да ведь ежели мы вас, пожалуй, побьем, – рассудительно заговорил Паша, – то вы нас теперь, пожалуй, убьете!

– Отнюдь нет, – еще ласковей сказал Эверштейн. – Вы надобны. Вы разбойнички лихие, люди удалые, ушкуйные. Что ж дух томить, в затворе перепревать? Вам надобно разгуляться, раззудеться, потешить силушку. Конечно, времена таперича не прежния, так что вы особо-то, голуби мои соколы, не ушкуйтеся. Слегка тушуйтеся. Но пошумливайте, пошумливайте. Иначе оккупационная власть обнаглеет уже совершению. Со своей же стороны могу пообещать вот это. – И Эверштейн вручил Звонареву стилизованный кожаный кошель с червонцами.

– Без, говорите, членовредительства? – с некоторым злорадством поинтересовался Паша.

– Без, говорю, – кивнул Эверштейн. – А то ведь и мы членовредить можем, аи не слышали?

– Так-то оно так, – сказал неисправимый варяг, быстро переходя с дурашливого на общечеловеческий. – Однако мировому сообществу, как могу наблюдать, сейчас не очень-то до вас, милые, да и не до нас, сирых. Так что ежели что вдруг ненароком того-сего случится, то и жаловаться будет особенно некому. Я хоть и коллаборационист беспринципный, вырожденец алчный, а все ж таки варяг природный, и если мы вас, хазарские морды, чуток пощиплем на оккупированных территориях – война нам все это дело спишет, не находите?

– А мирровому сообществу, думаешь, теперь без разницы? – подначил Эверштейн.

– Точно так и думаю-с. Ежели бы оно не так, все мировое сообщество давно бы уже тут кучковалося, нашей землей наслаждалося, трудовым нашим потом питалося. Но поколику мы более никому не надобны, а место наше пропащее, погиблое, то и мировому сообществу до всего тут дела более нет, ему бы с муслимами разобраться. Надоели вы, скажу, всему мировому сообществу по самое не могу, оттого и Каганата вашего никто уже не спонсирует, и нет более никакого Каганата, если начистоту. Ась?

– И то резон, – легко согласился Эверштейн. – На черта нам теперь Каганат, когда мы на свою землю вернулись?

– Ну, какая она вам своя, про то мы хорошо знаем, – мрачно заметил Звонарев. – И ты смотри у меня, рожа хазарская, не бери на себя много, а то покоцаю. Будешь руководить патриотическим движением – так в тыкву дам, что семечки посыплются. Патриотическое движение есть самочинный порыв народных масс, а не хрен хазарский обрезанный. Понял ли?

– Как не понять, – слаще сахару осклабился Эверштейн И вытащил второй кошель.

4

– Ты здесь? – осторожно спросил Волохов.

Женькин мобильный весь день не отвечал, но он все равно отправился в баню в условленный час – мало ли, не могла ответить ему прилюдно. В конце концов, если бы у нее что-то случилось, она бы просто отключила телефон, и все. А тут гудки. Надо идти.

– Да-да, милый, – ответил визгливый глумливый тенорок. – Я здесь, я вся твоя!

Волохов включил фонарь. К чертям безопасность, все равно уже накрыли. Тенорок был ему смутно знаком. Прямо на лавке, поблескивая очками и лысиной, сидел и широко ему улыбался Петр Гуров собственной персоной.

– А где наша Женя? – пищал Гуров. – А нету нашей Жени! Вместо подруги мы обрели друга. Обними же меня, любимый, займемся любовью, а не войнами.

– Какого хера ты тут делаешь? – спросил Волохов, пряча глаза. Ему казалось, что от страха и злости у него все лицо дергается. Вдобавок ему было стыдно.