Читаем Жаркое лето полностью

Канарис всю жизнь испытывал какое-то неосознанное презрение к людям всех рангов, при этом ни капельки не верил в человеческую порядочность, был твердо убежден: все люди лживы, порочны, продаются и покупаются.

Он встал с дивана, мягко прошелся по верблюжьему ковру и тихо заговорил:

— Гитлер приказал правительство ОУН ликвидировать. С этой целью я отправляюсь во Львов. Вам же надлежит задержать Бандеру в Берлине и временно не пускать его в захваченные вермахтом области Украины. Его появление там вызовет взрыв «патриотизма» среди самостийников, и они при случае будут вставлять нам палки в колеса. Если необходимо, найдите повод к его временной изоляции.

— Шеф, это не составляет особого труда: мы знаем, что большую часть денег, ассигнованных на диверсионную работу в тылу большевиков, Бандера перевел на свой счет в швейцарский банк. Называя себя «фюрером» украинских националистов, он поступает, как мелкий жулик. Вот эта операция с деньгами и дает нам повод для его ареста.

— Проведите эту акцию бесшумно. Во Львове я постараюсь встретиться с Андреем Мельником — этим вторым претендентом в «украинские фюреры». Надо, чтобы он немедленно направил диверсионные группы в тыл большевиков. Мне необходимо переговорить с митрополитом Шептицким — духовным пастырем украинских националистов, от его слова многое будет зависеть.

Рано утром «хитрый лис», как звали за глаза Канариса подчиненные, вылетел во Львов, переименованный гитлеровцами в Лемберг.

После приземления на военном аэродроме адмирала оглушил рев моторов. Со всех сторон поднимались и приземлялись самолеты, беспрестанно взметывая в небо тучи серой пыли. Зеленые бензозаправщики, натужно урча, метались от машины к машине. Солнце уже высоко поднялось, было жарко, от соснового бора тянуло разогретой смолой.

К самолету быстро подъехал темно-коричневый «Майбах», из которого навстречу Канарису вышел гауптман абвера Ганс Кох. Адмирал уже больше месяца не видел бывшего «профессора» Кенигсбергского университета по подготовке шпионов — специалистов для работы в Советской России и удивился, как тот заметно сдал за последние дни: изрядно поседел, лицо избороздили резкие морщины, глаза потускнели, не было в них того живого огонька, что проглядывался прежде, до войны. Не суетясь, с сохранившейся выправкой сотника «Украинской Галицкой армии», Кох подошел к адмиралу. После вскинутой в приветствии руки Канарис, не снимая белой замшевой перчатки, поздоровался с Кохом и, взяв его под локоть, отвел подальше от самолета. Остановились в тени старого дуба, у забора с колючей проволокой, отгораживающей аэродром со стороны леса.

— Разрешите доложить? — Кох внимательно смотрел на шефа.

— Доклад не нужен, — Канарис сделал предупредительный жест рукой. — О вашем выступлении в здании «Просвиты» на собрании оуновцев мне все известно. Вы правильно выполняли директиву и дали понять этому сборищу, что создание самостийного украинского правительства не желательно фюреру. Война только началась и со всякими прожектами самостийникам придется повременить...

Последние слова адмирала утонули в страшном реве тяжелых бомбардировщиков, взлетающих с поля. Под ногами задрожала земля, облако густой пыли скрыло аэродром. Когда умолк грохот моторов, Канарис расстегнул от духоты пуговицы мундира, махнул рукой в сторону улетающих самолетов, медленно продолжал разговор:

— Правительство оуновцев, если еще такое существует, надо немедленно распустить. Пусть не играют в чехарду. Фюрер недоволен Бандерой, этот новоиспеченный наполеончик гнет не в ту сторону. Вместо того, чтобы засылать диверсантов в тыл врага, он начинает забирать власть в свои руки, строит из себя всеукраинского вождя.

Адмирал, замолчал, о чем-то задумался, глядя на быстро суетящихся муравьев у кучи под дубом. Насекомые бегали, перелезали друг через друга, толкались, тащили к своему жилью тонкие веточки, комочки земли, ниточки паутины, мертвых червей и ни на минуту не останавливались в своем движении.

«Суета... Работа до пота. Насекомые, словно люди, только эти в спешке что-то создают, а мы разрушаем...», — подумал он и помимо воли произнес вслух:

— Суета...

— Что? — недоуменно спросил Кох.

— Так, ничего, — усмехнулся Канарис, — это я к слову... Сейчас, немедля, поедем к митрополиту Шептицкому. Где находится святой отец?

— В своих покоях Святоюрского монастыря.

— В путь!

Кох сделал знак рукой, и через минуту, мягко подпрыгивая на выбоинах, подкатил «Майбах».

Оставив позади аэродром, машина выскочила на накатанный грейдер и, шурша шинами, быстро помчалась в город.

— Как здоровье святого отца? — спросил адмирал.

— Чувствует себя так, будто к нему вернулась вторая молодость. И откуда только силы берутся, ведь уже в годах. Неутомим. Вот вам пример: когда наши войска рейха вошли во Львов, он сам, сидя в кресле, в течение трех часов благословлял проходящих по площади перед монастырем победителей.