Читаем Жанна д'Арк полностью

— Иисус! Иисус! — так, как будто уже видела Иисуса Грядущего, Освободителя.[390]

LXIX

Кто-то из английских ратных людей, кидая в огонь охапку хвороста, упал без чувств. Люди подняли его и отвели в питейный дом, чтобы подкрепить стаканом вина. Долго не мог он прийти в себя и все повторял в невыразимом ужасе:

— Голубь, Голубь… белый Голубь вылетел у нее изо рта с последним вздохом!

Может быть, это был изображенный на знамени Девы голубь Духа Святого.

Многие видели также начертанное в пламени костра имя «Иисус».[391]

Длинной кочергой раскидал палач, по приказанию байльи, мэтра лё-Бутельэ, горящие дрова и хворост так, чтобы пламя раздвинулось и все могли убедиться, видя обугленное тело Жанны, что «ведьма» не спаслась, не вылетела из пламени, с помощью дьявола, а сгорела, как следует.[392]

Весь день пылал, а потом тлел костер. К вечеру кардинал Винчестер отдал приказ кинуть пепел в реку. Тщательно собрали обгоревшие кости и пепел в мешки, отнесли их на реку и бросили в воду.[393]

Ночью напившийся с горя и страха палач, зайдя в доминиканскую обитель, тяжко стонал и плакал:

— Душу свою погубил я, сжег Святую! Этого Бог мне ни за что не простит![394]

— Ох, пропали, пропали мы все: Святую сожгли! — говорил будто бы и кое-кто из англичан, возвращаясь, после казни, с площади.[395]

LXX

Английские власти разослали письма, на латинском и французском языке, во все концы мира всем сановникам Церкви и всем христианским государям, — королям, герцогам, графам, владетельным князьям и всем городам Франции, — извещая их, что английский король Генрих VI и советники его, «весьма жалея Деву, все же казнили ее, по усердию к вере Божией и ко благу всего христианского мира».[396]

То же писал и Парижский университет императору и папе. Это послание кончалось так: «В смерти этой несчастной девушки обнаружилось до очевидности, сколь опасно и пагубно слишком легко доверять сим новым, в христианском королевстве нашем, с недавнего времени не только этой женщиной, но и многими другими, подобными ей, рассеваемым бредням… Всех добрых сынов Римской католической Церкви должен бы остеречь этот столь наглядный пример от того, чтобы слишком полагаться на свой собственный разум, и научить прилепляться к учению Церкви… больше, нежели к басням суеверных жен. Ибо если мы когда-нибудь, по причине наших грехов, дойдем до того, что легковерие народное будет внимать мнимым пророчицам более, нежели пастырям Церкви, коим самим Господом сказано: „идите, научите все народы“, — то, в скором времени, все благочестие иссякнет, вера погибнет, Церковь будет под ногами безбожных попрана и воцарится во всем мире беззаконие сатанинское».[397]

Нет никакого сомнения, что если не все, то кое-кто из писавших это послание был так же непоколебимо убежден, что, предав огню Жанну, против государства и Церкви «возмутительницу», совершили они святое и богоугодное дело, как законники иудейские, распявшие Иисуса Возмутителя, убеждены были, что дело их свято. Правы были по-своему эти так же, как те: и всеми нашими доводами, разумными и нравственными (а других у нас нет), так же было бы нам трудно разубедить и этих, как тех. Суд мира сего, суд иудео-христианской Синагоги над обоими — Иисусом и Жанной, Сыном Божиим и «дочерью Божией», — один и тот же доныне: древний, деревянный, Римский; или новый, огненный, тоже Римский, крест. «Все мы согрешили, воистину все!» — по слову одного из римских первосвященников о великом, от Огненного Креста Девы вспыхнувшем пожаре всего христианского Запада — Протестантстве-Реформации и обо всем, что было за нею. Все мы согрешили и не искупили нашего греха доныне.

«О, Руан, Руан! О, Рим, Рим! — весь мир — как бы тебе не пострадать за меня!» — все еще говорит на вечном Огненном Кресте своем распятая Жанна, «дочерь Божия».

Все еще суд мира над Ним: «Распни!», а над нею: «Сожги или утопи!» Так и сделали тогда: пепел от горевшего тела ее и несгоревшее сердце кинули в Сену. Там оно и доныне, никакими водами неугасимое, сердце Жанны, Святой или Окаянной, — Святой или Окаянной Франции, — этого тогда никто не знал и сейчас еще никто не знает.

LXXI

В 1432 году, через полгода после казни Жанны, папа Евгений IV пишет судье-палачу ее, Пьеру Кошону, поставляя его в епископы Лизьёские: «Добрых дел твоих благоухание да распространяется все далее».[398] Главное из этих «добрых дел» — «богооступницы», «мятежницы против Церкви», Жанны: «С помощью Божьей осуждена та… чьим ядом отравлен был почти весь христианский мир». А в 1433 году архиепископ Реймский, Жювенель-дез-Урсин, произнося в городе Блуа, откуда начат был Крестовый поход Девы, торжественную речь, в память полководцев, освободивших Францию от английского нашествия, одну только Жанну нечаянно или нарочно забыл.[399]

Церковь ее забыла, но помнил мир. Около 40-х годов XV века прошел слух по всей Франции, что Дева чудом спаслась из огня, жива и снова явится.[400]