— Гонец от Его Величества короля с письмом к превосходительной госпоже, главнокомандующему французской армией!

Глава XXIX

Я знал, что ей явилось видение Древа. Но когда? Этого я не мог знать. Без сомнения, еще до того, как она просила короля воспользоваться ее помощью и сказала, что ей осталось потрудиться только один год. Тогда я не догадался, теперь же я был убежден, что она говорила с королем уже после видения Древа. Очевидно, она получила тогда счастливое предзнаменование, иначе она не была бы столь весела и жизнерадостна, как в последние дни. Напоминание о смерти не показалось ей горестным; нет — то было лишь знамение, что близок конец изгнания и что ей позволено вернуться домой.

Да, она видела Древо. Никто не принял к сердцу то предсказание, которое она возвестила королю; и причина понятна — никто не хотел принять его к сердцу; все желали, напротив, забыть об этом прорицании, отречься от него. И всем удалось — все до самого конца будут спокойны и безмятежны. Все, кроме меня одного. Я должен носить с собой эту страшную тайну, не делясь ни с кем своим бременем. Тяжелое бремя, горький удел; каждый день будет приносить мне новые сердечные муки. Она обречена на смерть, и ждать осталось недолго. А я и не предвидел этого. Да и как мог я предугадать, когда Жанна была сильна, бодра и молода, и с каждым днем приобретала все большее право на спокойную и почетную старость? Должен сказать, что в то время долголетие казалось мне благоденствием. Не знаю почему, но я держался такого мнения. Вероятно, молодежь, по своему невежеству и суеверию, всегда так думает. Жанна видела Древо. В ту мучительную ночь меня неотступно преследовал отрывок старинной песни:

Но на рассвете звуки труб и барабанный бой нарушили дремотную тишину утра. Вставать! На коней и в путь! Жаркая работа предстояла нам.

Не останавливаясь, мы дошли до Менга. Там мы приступом взяли мост и оставили для его защиты отряд солдат; остальное войско на другое утро отправилось дальше, к Бужанси, где властвовал лев-Тальбот, гроза французов. Когда мы подошли к этой крепости, то англичане отступили, а мы расположились в покинутом городе.

Жанна расставила пушки и обстреливала замок до самого вечера. Тут подоспело известие: Ришмон, коннетабль Франции (потерявший милость короля, главным образом — вследствие злых происков ла Тремуйля и его единомышленников), спешил с большим войском на помощь к Жанне, — а в помощи она весьма нуждалась, благо Фастольф был теперь недалеко. Ришмон еще раньше хотел присоединиться к нам — во время первого нашего орлеанского похода. Но скудоумный король, послушный раб своих низменных советчиков, приказал ему держаться подальше и заявил, что мириться с ним не станет.

Я распространяюсь о сих подробностях, ибо считаю их важными. Значение их в том, что они выясняют еще одно, дотоле не проявлявшееся, свойство замечательного разума Жанны — прозорливость государственного человека. Никто не ожидал бы открыть сие дарование у необразованной деревенской девушки семнадцати с половиной лет. Но она обладала им.

Жанна предпочитала встретить Ришмона как можно сердечнее; того же мнения держались и Ла Гир, и оба молодых де Лаваля, и остальные военачальники. Но генерал-лейтенант, д'Алансон, решительно и упорно восстал против этого. Он говорил, что, имея от короля безусловный приказ отстранять Ришмона и отвергать его услуги, он будет принужден покинуть армию, если приказ этот окажется нарушенным. А это, поистине, было бы тяжелое и великое бедствие. Однако Жанна взялась убеждать герцога, что спасение Франции должно стоять выше всех мелочей — даже выше приказаний венценосцев. И она достигла успеха. Она убедила его нарушить повеление короля ради блага отечества, помириться с графом Ришмоном и встретить его приветственно. Это была государственная заслуга — высочайшая и непогрешимая. В характере Жанны д'Арк можно найти все черты того, что люди называют великим — стоит только присмотреться.