Читаем Зеркало воды полностью

Да каким местом он, мать его, вообще думал?

Но отказать ему я не мог.

Я устроил Олесю секретаршей к одному своему старому приятелю – некрократу, чиновнику окружной Пожарной инспекции.

Эти ребята после всех тех метаморфоз, которые претерпевает их организм на государственной службе, не особенно склонны к романтическим отношениям.

Нет, в физическом смысле никаких проблем. Теоретически они могут разжиться кучей детишек и румяной женушкой-хозяюшкой или неделями не вылезать из борделей (и я знавал и тех, и других, а один даже совмещал обе ипостаси).

Но вот в эмоциональном смысле – что-то меняется кардинально.

Поэтому за добродетель своей «воспитанницы» я был спокоен.

По поводу ее «свободного времени» я тоже не беспокоился. Секретарша в окружной Пожаринспекции (тем более, под началом у некрократа) – эта не та работа, после которой остаются силы шляться по ночным клубам типа моего, и цеплять ребят типа меня.

Это та работа, после которой хочется придти в свою комнатушку в общежитии для госчиновников-людов (строгая вахтерша на входе, пропускной режим), бросить на пол портфель и завалиться спать, не снимая чулок, туфель и строгого делового костюма.

Мы с Олесей встречаемся в «Зугмильском Розане», что в переулке сразу за Площадью Архиличей и Костяным собором. Эта кофейня известна своей чопорностью, высокими ценами и псевдо-восточными интерьерами.

Само название отсылает к Зугмиле-Пеле, тот городок на дальнем востоке Вистирии, на самой границе с джаферами, в затяжных боях за который положили в свое время треть 1-го Ударного Куруманского корпуса.

Владельцам кафе об этом, наверное, невдомек. Но интерьеры их мне все равно нравятся. Я обращаю на такие вещи внимание – профессиональное чутье.

В любом случае, «Розан» – не место для романических свиданий. Здесь заключают сделки, обмываемые ведрами шампанского, крупные дельцы. Здесь знаменитости дают симпатичным журналисткам приватные интервью за бокалом шерри. Сюда ходят чопорные пары, чтобы отметить N-ный юбилей, а маститые академики чествуют своих лауреатов.

Никакой романтики. Все по-деловому.

Поэтому я и вожу сюда Олесю.

Мы говорим о литературе. Обсуждаем графа Парагорьева, пишущего в «Ладийское душемерцание» под прозрачным псевдонимом м-р Твин Пикс.

Его очерки блистательны и противоречивы, некрократическая цензура рвет его на части, он был официально отлучен четырьмя официальными церквями Империи, публика им восторгается. Настоящий властитель дум.

Я говорю, а сам смотрю на Олесю.

Она из тех девушек, для которых сложно подобрать какие-то другие эпитеты, кроме как «ангельской красоты». Пошло и избито, но она действительно похожа на ангела.

У нее волосы цвета платины, точеная фигурка, громадные голубые глаза с искорками насмешливой иронии и звонкий, совсем детский голосок.

В наших отношениях нет и намека на что-то большее, чем просто беседы. Для меня это важно.

Между нами грань, стеклянная стена, которую выстраиваю я сам. Это помогает мне. Я отвык общаться с такими девушками.

Но всякий раз меня волнует ее присутствие. Сам факт того, что я сижу с такой девушкой в кафе, что она слушает меня, прислушивается к моим словам…

Так не похожа на своего отца. Она кажется гостьей из другого мира. Может, спустилась сюда, в Яр-Инфернополис, с Млечного пути… Сюда, ко мне.

Приказываю себе не думать так.

Глаза ее светятся любопытством, но это не оловянные отблески любопытной домохозяйки, не похотливый глянец мальчишки-лифтера, заглядывающего за декольте роскошной дамы. В ее глазах чистая, открытая жажда знания, жажда нового.

Этой жаждой она, будто вампир, одаривает и меня.

– Парагорьев поражает меня, – говорю я увлеченно. – с самого детства. Громадные масштабы, движения войск, панорамы сражений…

Мы обсуждаем новый роман «Баталии Пир», исторический эпос, где переплетаются темы взаимоотношений аристократических родов Яра и Шнеебурга, ладийцев и адриумцев, фарлецийцев и флюгов, широчайшая панорама Винклопенских войн и нравов той поры.

– Почему же он так поступил с Ксенией? – спрашивает Олеся. – Она была легкая, чистая как мотылек. То есть, она и была мотыльком. Все первые три части. Ее полеты над отчим краем, прекрасные крылья и усики… А в конце? Дети, семья. Она становится маткой Роя… Земная основательная барыня! А где же тот легкий трепетный мотылек? Безвозвратно погиб. Это несправедливо.

– Быть может, это неизбежно для любой девушки… Для людей вообще. Может, это просто взросление?

Олеся смотрит на меня удивленно.

– Вы и правда так думаете? Мне кажется, это мужской взгляд. Взгляд собственника, мужа. Мужчины хотят запереть женщин в золотые клетки, прервать их полет. Превратить из мотыльков – в неповоротливых маток.

Олеся задумчиво молчит, добавляет:

– Я не хотела бы такой участи. Я хочу полета.

Меня захлестывает чувство ирреальности происходящего. Не знаю, что возразить.

– Знаете что, – говорит Олеся, и на губах ее вдруг расцветает улыбка. – Принесите мне еще что-нибудь того автора, у которого страшные истории? Этот руббер.

– Поэ?

– Да, он!

– Понравился вам?