Читаем Зеркальный гамбит полностью

«Анна-Ванна, наш отряд хочет видеть поросят», – крутилось в голове назойливым рефреном. Мария Николаевна – учительница биологии на пенсии – трудно слезла с табуретки, прижимая к груди пакет. В пакете серебристо шуршал дождик, хрустела мишура, глухо постукивали друг о друга шарики, завёрнутые в газету.

Мария Николаевна сегодня никого не ждала. То есть с утра она ещё надеялась, что сын с невесткой всё же приедут, и ей не придётся встречать Новый Год, сидя всю ночь перед глупо бликующим экраном. Но Жорка заскочил утром, чмокнул мать в щеку, вывалил на кухонный стол гору продуктов с незнакомыми названиями и убежал.

– С друзьями, наверное… Второго заглянем… Или третьего. Не грусти!

– Да что ты! Олечка зайдёт, Саша, – бесстыже врала Мария Николаевна.

Мария Николаевна умела врать. Сорокалетний стаж работы в школе позволял ей врать нагло, уверенно, красиво. Мария Николаевна набралась этого у своих учеников и ни капли не раздумывала, прежде чем сказать неправду, если эта неправда спасала кого-то от угрызений совести. Она очень не любила, когда кто-нибудь грызёт свою собственную совесть ради её – Марии Николаевны – проблем. А уж тем более, если это любимый и единственный сын. Поэтому Мария Николаевна кивнула Жорке на тазик с заготовкой для оливье, на извлечённый из комода сервиз и на ёлку – маленькую, но очень пушистую. Ёлка хамовато топорщилась голыми ветками и липко пахла смолой.

– Видишь. Только нарядить осталось. Сядем с девочками. Шампанского выпьем, песен попоём. А вы отдыхайте.

– Привет тёткам, – облегчённо выпалил Жорка, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

Мария Николаевна ещё с полминуты «держала лицо» и, лишь убедившись, что Жорка уже не вернётся, загрустила. Саша и Олечка – институтские подружки-ровесницы – вовсе не намеревались приезжать. Первая уехала с детьми в дом отдыха, вторая приболела и выписала на зиму младшую сестру из-за Урала. «Ну ничего, ничего, – приговаривала старушка, трогая ёлку за колючие лапки. – Сейчас доубираюсь, дорежу салат, выпью бокальчик полусладкого, и спать. Свинок вот тоже покрасивее расставлю – пусть счастье несут в дом».

Если бы каждая хавронья, поселившаяся за этот месяц в захламлённой однушке, принесла с полкило счастья, то можно было бы считать грядущий Год Свиньи самым удачным в жизни хозяйки. Хрюшек в каком-то совершенно невероятном количестве натащили Марии Николаевне её бывшие ученики. «Квартира превратилась в хлев», – шутила хозяйка, распихивая розовых, и красных, и даже зелёных плюшевых уродцев по полкам. А ещё у неё в голове крутилось смешное, полузабытое: «Аннаванна, наш отряд хочет видеть поросят…»

Приговаривая четверостишие про настойчивых октябрят и суровую свинарку – Анну-Ванну, Мария Николаевна вытерла пыль с подоконника, разместила на нём дюжины две свиней среднего размера, удобнее расселила в серванте штук сорок поросят размера ниже среднего и усадила на диван пять гигантских свиноматок с хитрыми мордами и ноздрястыми пятачками. Потом Мария Николаевна достала с антресолей пакет, в котором хранились ёлочные украшения, развесила по веточкам дождик, прикрутила шарики, пару раз укололась и даже загнала иголку под ноготь, закрепляя золотую пику. Потом Мария Николаевна ненадолго огорчилась из-за того, что старенькие гэдээровские сосульки уже осыпались и стали совсем некрасивыми. Однако в Жоркиных пакетах обнаружилась коробка импортных шоколадок, каждая из которых мало того, что притворялась ёлочной игрушкой, была ещё и оборудована «правильной» петелькой, и Мария Николаевна, изумляясь капиталистической предусмотрительности, всё-таки доукрашала ёлку. А потом Марии Николаевне пришла в голову странная мысль, которую она уже лет пять всячески гнала прочь.

Дело в том, что покойный супруг Марии Николаевны – человек неплохой, но не без странностей, – имел пагубную страсть к коллекционированию. Однажды, когда супруги, будучи в командировке в социалистической тогда ещё Германии, устраивали новогоднюю вечеринку, немецкие коллеги подарили им щелкунчиков.