Читаем Зеленые млыны полностью

Авангард Криворучка, уклоняясь от бомбовых ударов, прибыл в Вавилон под прикрытием темноты и к утру рассредоточился так, что воздушные разведчики уже на рассвете не могли обнаружить ни малейших признаков присутствия в Вавилоне войск, они наткнулись лишь на несколько эскадронов, вошедших с рассветом в Прицкое со стороны Козова. Поэтому вслед за разведчиками над Прицким появились бомбардировщики, должно быть вызванные по радио, и демаскированные эскадроны были рассеяны по степи вокруг села. По правилам маневров, Криворучко вынужден был считать эти эскадроны «погибшими» и не включать их в «операцию». Несколько представителей «белых» при штабе Криворучка неотступно следили за соблюдением «правил игры», и комкор не мог от них ничего скрыть, как, впрочем, и от вавилонян. Те буквально на другой день уже знали всех «белых» в лицо — их было человек пятнадцать во главе с полковником Шумейко, и особенно выделялся среди них капитан Чавдар, летчик, высокий, белокурый северянин, родом из Великого Устюга (вавилоняне произносили «Устюка»), Стоял капитан у Мальвы Кожушной (вавилоняне неохотно брали на постой «белых»), был у него под Вавилоном на клеверище самолетик, и он сам летал на нем, неотступно следя за всеми передислокациями корпуса. В Вавилоне уже через несколько дней окрестили Чавдара «белым», и когда Мальва приходила к Ткачуку за продуктами для постояльцев, тот выписывал со склада «белым» наполовину меньше того, что отпускал дляродных наших конников. Однако сам Криворучко относился к Чавдару доброжелательно, не раз пользовался его самолетиком, приглашал капитана на обеды к Опишной, где, кроме них, непременно бывал Иполковник Шумейко, представитель военного округа, в прошлом тоже кавалерист, а ныне командир танкистов. К Опишной Криворучко был эполне равнодушен, за обедом добродушно подшучивал над ее хлопотами, а платье ее только смешило комкора, который, верно, разбирался в модах. Зато ее модистка понравилась ему с первой же встречи, с того вечера, когда он впервые стал с нею на качели. На них Криворучко летал как оголтелый, особенно с тех пор, как убедился в крепости цепей, а вот самолетика боялся и, когда Чавдар делал на нем элементарную «бочку», кричал из своей кабины: «Егор, Егор! Не дури!» Не верил он в полотняные ремни, боялся, что выпадет из машины. Чавдар тоже увлекся Мальвой. В один погожий день он попросил у нее разрешения покатать на самолете ее сынишку Сташка, привязавшегося к капитану крепко и безоглядно, как привязываются только дети, вырастающие без отца. Мальва отделалась шуткой: «Лучше покатайте маму, если уж так хочется себя показать». — «Ночью нельзя, а на рассвете пожалуйста».

И вот однажды на рассвете, когда в Вавилоне сменялся караул, они вдвоем поднялись с клеверища и стали летать над степью. Комкор уже проснулся, вышел с биноклем, увидал самолет, а на нем Мальву. Улыбнулся, хотя и усмотрел в этом полете грубое нарушение воинской дисциплины. Но если уж Чавдар отважился на такой поступок, стало быть, неспроста. А Мальва чувствовала себя в воздухе как птица (это все качели!), смеялась, когда самолетик набирал высоту, а потом соколом летел вниз.

За обедом комкор погрозил Чавдару пальцем, но промолчал, за что — ясное дело, за Мальву, за этот полет с нею. А после обеда сказал в сенях:

— Твое счастье, что Шумейко спал. На маневрах такие штуки даром не проходят. Чтоб это было в последний раз…

В Великом Устюге все деревянное: тротуары, улицы, дома и храмы. Только колокола в храмах из чистой меди. Говорят, их слышно чуть ли не по всему югу России, а впервые зазвонили они в честь коронации Ивана Калиты. Потом великоустюжские мастера деревообделочники понесли свое искусство в стольные грады, там их работы славятся и поныне; знаменитые Кижи на Ладоге тоже как будто дело их рук.