Читаем Зеленые мили полностью

Я думаю о том, сколько раз за последние годы я слышала от тех, кто подбирался к самому сердцу через слои брони и недоверия эти слова.

Калейдоскоп лиц. Женских нет совсем. Девочек-сирот, девочек трудной судьбы в мою жизнь не заносит. Во всяком случае, не подносит близко. В мире все должно быть равновесно — тому, у кого был избыток, кто взял с горкой, Он посылает тех, кто заслужил абсолютную любовь и полное принятие, и к черту все социальные роли. Ты или готов быть для человека всем — по ситуации, или не болтай попусту о серьезных вещах.

Бог странным образом наполняет мой мир — единственного ребенка из более чем благополучной семьи — теми, кого мне в ней так не хватало в детстве. Мечты о старших братьях, близких по духу сестрах, о добром дедушке живут где-то в самых тайных уголках моего бессознательного. Мечты о той любви, которая позволила моим родителям прожить вместе почти полвека. Мечты о том, чтобы и меня так любили, как папа — маму. Со всеми моими трещинами, помрачениями и странностями. С отсутствием иногда связи между мозгом и языком. С моей привычкой делиться иногда не с теми и не тем. От этого еще никто никогда не умер. А от последствий непринятия мне кажется, что умираю я.

Мы пьем странный кофе на заправке где-то на полуострове. Серя говорит, что мы как близнецы — очень похожи. Я думаю. Мысли как толстые тяжелые хомяки — лениво катаются по нейронным связям, кофе горячий, крымская ночь пахнет близким морем.

— Такую шоколадку? С лимоном только одна была.

— Ага. Хочешь?

— Нет.

Разворачиваю.

— Дай дольку. — И через секунду: — О, вкусная!

— Я же говорила. Бери еще.

— Давай побольше на следующей заправке купим. Дорога длинная. Ты не замерзла? Есть хочешь? «Ноль» надо до комендантского пройти.

В любимом монастыре запах ладана смешивается с духами прихожанок. Подхожу к батюшке Серафиму. Здороваюсь и по привычке закрываю глаза.

…теплый вечер, мы сидим с самым добрым, самым любимым дедушкой во Вселенной на лавочке около старого деревенского дома. Дедушка с лицом Серафима Саровского гладит меня по голове.

— Рассказывай, что глаза на мокром месте?

— Дедушка, мне так больно… так это больно — когда по словам, а не по делам… Что мне делать?

— Ну-ну! Поплачь, маленькая, поплачь. И ступай. Ступай, все уладится. Любить — принять человека любым… Просто смотри и думай…

Слезы текут по щекам, падая на каменный пол храм. Это единственный храм, куда я хожу. К дедушке. Который меня любит — любой.

Иногда мне удается поймать это. Не ассоциируемое ни с кем и ни с чем, кроме вдоха и выдоха, взгляда в никуда и полнейшей остановкой мыслительного процесса. Это — любовь без предмета. Любовь как состояние. Как то, что удерживает тебя на планете. Любовь, которая не хочет никем и ничем обладать. И просто радуется, что мир так прекрасен.

Удержать себя в этом состоянии — высшее благо. Но пока мне достаточно просто его запомнить. Чтобы в самые темные ночи души воскресить в памяти запах трав и цветов, прохладу от реки, колокольный перезвон и ледяную воду в колодце, слегка тревожный взгляд из-под опухших от усталости век и вкус свежего манго в пиале с чаем. И демоны ненасытной жажды обладания отступают. Любовь — это дать свободу. Все остальное просто собственные страхи.

Мы и совершенны, и нет. Но если мы вместе, то принятие и понимание убивают гордыню и перфекционизм.

Или это не любовь.

Ибо она одна победит все.

И когда-то потом я начну называть новых наших подопечных парней, которые будут подбираться к самому сердцу, «любимые сиротки». Хотя сирот среди них почти и не окажется. А пока я жду Белого. У меня для него подарок. От человека, с которым они похожи — оба осиротели. И по какому-то странному стечению обстоятельств он ровесник Сокола и они — тезки.

Заходит. Я, пытаясь смахнуть остатки слез с безнадежно зареванного лица, протягиваю ему коробку с часами.

— Вот. Это от Ирочки. Нашего Ангела. Ее сын погиб в Белогоровке ровно год назад…