Читаем Здесь был СССР полностью

Обойдя синагогу, он вышел на тенистый проспект Жуковского – центральную улицу городка, по странной прихоти не носившую имен ни Ленина, ни Маркса. Время перевалило за пять пополудни, но проспект оставался по-прежнему тих. Объяснение этому он нашел, покопавшись в собственной памяти: сегодня еще только четверг. Зато уже начиная с завтрашнего дня городок начнет наполняться туристами, прибывающими отдохнуть на выходные из областного центра. Население его удвоится на это время, и массы отдыхающих в эти самые предвечерние часы запрудят улицы, неспешно прохаживаясь вдоль бесчисленных заборов дачного поселка по эту сторону железной дороги или по тенистым аллеям самого городка по ту сторону, лениво разглядывая привычные памятники, изрядно засиженные голубями. С утра пораньше вдоль Воскресной улицы, что проходит у самой станции, выстроится множество женщин предпенсионного и пенсионного возраста, держащих в руках или положив перед собой на коробку нехитрый, но востребованный товар, примутся на все лады предлагать его всем встречным-поперечным, отчего шум и гам на улице будет стоять невообразимый. От столпившихся масс улица сделается непроезжей, и стремящиеся попасть кратчайшим путем на соседний рынок водители примутся искать обходные пути.

Укромные уголки и подземный переход под станцией облюбуют попрошайки, которых уже не будет гонять милиция, занятая другими делами: отловом шустрящих на рынке карманников, а к вечеру – сбором и развозом излишне весело отмечающих выходной день в вытрезвители. Сейчас, если он свернет на Чистопольный переулок, то, сделав небольшой крюк, как раз пройдет под окнами одного из таких, расположенного в здании середины девятнадцатого века, бывшего земского указа, о чем есть соответствующая табличка на его фасаде.

Но он не стал делать крюк, сделает в другой раз, сколько их еще у него будет! Сейчас он шел к Рыночной площади – пока еще широкой и привольно озелененной. Позже, в середине девяностых, реконструированной, суженной, забитой транспортом и утыканной по краям современными монолитными «сундуками» всевозможных контор. Одно из этих зданий будет перестроено Брейманом под ресторан и ночной клуб.

Но Рыночная площадь огромна и пуста, и лишь редкие домики прошлого века теряются, разбросанные среди зарослей вишен и лип. А за поворотом шумит пристанционный колхозный рынок, шумит пока еще тихо и вразнобой. Продавцы постепенно сворачивают торговлю и подсчитывают барыши или убытки. Обыкновенно в этот самый час когда-то, когда был на пятнадцать лет моложе нынешнего своего возраста (так лучше определять свое нынешнее и прошлое положение), он бродил среди пустеющих рядов рынка, приобретая по сходной цене продукты к завтрашнему дню. Павел и сейчас помнил, что, к примеру, овощи он непременно покупал у некоего Мортина – седовласого старика-колхозника с мозолистыми узловатыми руками, непременно подсовывающего ему что-нибудь сверху и неизменно называющего его «братишка». Мортин куда-то запропал еще в том году, жаль, что он так и не увидит его.

Павел пересек наискось площадь и подошел к старому каменному дому, первый этаж которого был разделен на два магазина с одной дверью в оба посреди здания. Обувь слева, книги справа. В этом году ему купят немецкие ботинки за двадцать пять рублей, щеголять в них он будет несколько сезонов, сносив совершенно, так, что задники и мысы их будут уже не раз заклеены, а на подошвы сделаны вторые набойки.

Он зашел в книжный. Покупателей всего ничего, сгрудившись у прилавка, они выискивали что-то среди разложенных книг. Он вошел, и в глаза ему бросился портрет генсека, избранного в марте на эту должность – молодого в сравнении с предыдущими «старцами» и тотчас же начавшего подавать надежды, объявив на апрельском пленуме курс на перестройку и ускорение и породившего этим массу анекдотов в народной среде. Но куда больше уже откровенной неприязни вызвала начавшаяся антиалкогольная кампания. Сейчас июнь, по всей Молдавии рубят виноградники, и магазины забиты соками, крюшонами, напитками, украшены плакатами и лозунгами, один из которых, совсем свежий, он видел в продовольственном зале универмага.

Он странно улыбнулся: сейчас на прилавках магазинов почти такой же ассортимент прохладительных напитков, как и в том году, из которого он прибыл. А очередь, которую он видел в универмаге, скорее всего, за сахаром. Через год с ним начнутся перебои, а потом введут первые талоны симпатичного зеленого цвета, на два килограмма в месяц одному лицу. Потом разноцветья прибавится, появятся талоны на табак, водку, затем – на крупы, мясо, колбасу. На что еще? Да почти на все. И все это к тому, что в девяносто первом ни водки, ни колбасы не будет даже по талонам, а прилавки магазинов, точно в предновогодний вечер, будут украшены игрушками, звездочками и пустыми коробками из-под исчезнувших повсеместно продуктов.