Читаем ЗБ полностью

Таким образом, семена ужаса были посеяны. Наш отряд и все смежные словно съежились в ожидании расправ. Если играли, то с оглядкой, если передвигались по территории лагеря, то пугливыми перебежками. Страх угодить в очередные жертвы Пули поглотил все мысли. Доброго смеха я больше не слышала, и только вблизи от взрослых, командующих построением на очередную линейку или в столовую, мы чувствовали себя в относительной безопасности.

Во все остальное время наша стремительная Пуля поспевала повсюду. Могла подкрасться сзади и пнуть на виду у всех. Могла приблизиться с отвлекающей улыбкой и ударить в живот. При этом немедленно поднимался гогот, который поражал меня более всего. А еще Пуля могла с помощью своих пристяжных сдернуть блузку и зашвырнуть ее на высокое дерево, могла походя шлепнуть кого-нибудь по щеке. Самые отважные как-то нажаловались директору, директор отдал указание старшему вожатому, а тот, построив нас на линейке, произнес пламенную речь о недопустимости подобного поведения. Нечего и говорить, что в тот же вечер «доносчиц» отыскали и отмутузили по всем правилам уличного мира. Глядя на все это, я, с одной стороны, боролась с непривычными приступами страха, с другой – жалела родителей, которые искренне надеялись, что лагерь мне понравится. Сотовые у нас отобрали, чтобы не «беспокоили» родителей, но нескольким девчонкам удалось все-таки дозвониться домой. Их, почти рыдающих от счастья, родители увезли из лагеря. Некоторые из взрослых махали нам на прощание, явно не понимая нашего мрачного безмолвия, в котором сосредоточились и зависть, и мука, и тоскливое предчувствие грядущего дня.

Хорошо помню, что кроме сотовых лагерное начальство забрало у нас и лекарства. Я тоже по наивности отдала свой аптечный пакетик и потом не знала, чем перебинтовать располосованную ладонь, как унять боль в гудящей от удара голове. Но это произошло чуть позже, а вначале был нарастающий страх, было отчаяние и то самое взросление, про которое я упомянула. На моих глазах атмосфера в лагере становилась все более невыносимой, одну за другой девчонок ломали об колено и превращали либо в «чушек», либо в рабынь. Самые хитрые переходили под знамя Пули, стараясь поддакивать ей буквально во всем. Но Пуля и их проверяла на «вшивость», заставляя исполнять самые гадкие поручения. Не знаю уж, почему меня не тронули в первые дни, но взгляд серых холодных глаз атаманши я ловила на себе постоянно. Возможно, меня откладывали на десерт, тем более что «рабочего материала» у Пули хватало, как хватало и развлечений.

Пуля была старше нас на год, оттого и развлечения у нее были более взрослые. В разных закутках лагеря ее команда периодически собиралась, устраивала судилища, курила. Кое-кто с ужасом шептал, что видели, как раз или два Пуля ходила мыться в душевую со старшими парнями. Для нас тогда это было таким шоком, что даже обсуждать такую потрясную новость мы толком не могли. Подозреваю, что многие ощущали благоговение перед Пулей. Еще бы! Эта татуированная стерва позволяла себе то, о чем мы даже еще не мечтали.

В конце концов столкновение все же произошло – просто потому что назрело. Пуля решила, что хватит меня мариновать в декоративной баночке, а я неожиданно для себя обнаружила, что где-то внутри проклюнулась моя истинная суть. Цыпленок, по имени Валерия, устав сидеть в тесной яичной скорлупе, взял и долбанул по ней острым клювом. Это была ярость, холодная и отчаянная. Потому что я не могла быть как все. Просто не могла – и всё тут. Не могла идти в подтанцовку к Пуле, не собиралась становиться и рабыней. О том же, чтобы позволить записать себя в «чушки», я вовсе не помышляла. Должно быть, эта жуткая безысходность и заставила меня взорваться.

Пуля послала ко мне Вишню. Так она назвала пышнотелую Виолу, девочку, которая была поначалу нормальной, но после первой же экзекуции охотно перешла в рекруты лагерной атаманши. Эта самая Вишня-Виола и попробовала отобрать у меня обеденный пудинг. Просто приблизилась, чуть отодвинула и хозяйски взялась за тарелку:

«Береги фигуру, крошка!»

Эту интонацию я сразу узнала. Они все подражали Пуле – и в речи, и в поведении. И конечно, поняла, кому она собирается отнести мою тарелку. Ухватив ее за кисть, я заставила поставить пудинг на место. Вишня-Виола удивленно сморгнула:

«Ты чо, детка? Борзеешь?»

Я улыбнулась. Эту свою особенность я тоже знала, потому что умела улыбаться так, что приходили в бешенство даже школьные учителя. Я молчала, а они орали. Чем больше я молчала, тем сильнее они свирепели. Единственным моим ответом была улыбка. Вот и сейчас я улыбалась Виоле, ясно понимая, что ударить меня она побоится: кишка тонка. Так оно и вышло. Вишня вроде и замахнулась, но тут же отступила. Бормоча ругательства, поплелась к столику, за которым обосновалась ватага Пули.