Читаем Зажги свечу полностью

В ответ Эйлин писала беззаботные письма, тщательно их вычитывая перед отправкой, чтобы не пропустить ни намека на беспокойство или жалобу. Она даже находила для него какие-то забавные моменты, например: как в лавку забралась коза и посшибала все коробки; как Морин, приехав на каникулы из школы медсестер, решила потренироваться в перевязках и так перетянула Имону руки, что они надолго онемели; как Эшлинг, Элизабет и младшая дочка Мюрреев написали и сыграли пьесу, которая должна была быть серьезной и вдохновляющей историей про святую Бернадетту, а получилась такая комедия, что зрители животы надорвали. Она посылала приветы маме Джерри Спаркса и жалела, что не может передать ей посылку. Но если когда-нибудь Шон приедет домой в отпуск, то она обязательно пошлет с ним пару куриц, немного масла и яиц.

Спасательный конец, связывающий ее с сыном, был тонким, как паутинка, и Эйлин боялась его порвать. Даже рассказать кому-нибудь о письмах могло быть опасно…

* * *

Шон-старший знал про письма, но никогда не упоминал о них. В лавке он стал более молчалив. Работал так же усердно, как всегда, но меньше улыбался и не тратил времени на болтовню в ярмарочный день. Иногда, наблюдая, как он наклоняется, стараясь поберечь спину, Эйлин чувствовала прилив жалости к мужу. С начала войны уголь стало почти невозможно купить, поэтому приходилось пользоваться торфом, который заполнил не только сараи, но и все свободное место, даже помещения над лавкой, где раньше хранились метлы, корзины для картошки, коробки с фитилями и колпаками для керосиновых ламп, щетки для извести и краски. Эйлин казалось, что она насквозь пропиталась торфяным дымом, который вырывался клубами из камина и покрывал все вокруг пеплом.

Шон выглядел старше своих сорока лет. Возможно, ему просто не повезло во всем: живет в сельской местности, но не ведет здоровую жизнь сельчанина; стал отцом шестерых детей, но не может надеяться, что старший сын унаследует семейное дело и станет гордостью отца. Всегда энергичный и амбициозный, Шон прилежно откладывал каждое пенни, чтобы купить этот дом как раз в год заключения Англо-ирландского договора[15].

Так символично получилось: новая страна, новый бизнес. И вот двадцать лет спустя их сын ушел воевать за ту самую страну, против которой они тогда сражались… А сам Шон, для которого собственное дело стало воплощением мечты всей его жизни, копался на холоде во дворе в поисках запасных плугов среди груд дорожных знаков. Шел дождь, а он без шапки. Эйлин, накинув на голову мешок, вышла из своего стеклянного кабинета, чтобы помочь мужу. Пока Шон пытался найти нужные железки, она придерживала огромные черно-желтые дорожные указатели, снятые на время войны, чтобы запутать армию вторжения.

– Как-нибудь мы непременно наведем здесь порядок, – сказал он, и благодарность прозвучала не в словах, а в голосе.

– Конечно наведем! – отозвалась Эйлин и подумала, знает ли он и хочет ли знать, что этой весной его сын воюет в Северной Африке.

Получение повестки привело Шона-младшего в такой восторг, что даже Джерри Спаркс добавил несколько слов к его письму. Они с Джерри отправились к месту службы вместе. Эйлин так и не поняла, читал ли Шон письма сына. Она часто оставляла сумочку открытой, чтобы они оказались на виду, но непохоже, что к ним кто-то прикасался в ее отсутствие, и Шон никогда не упоминал о них.

* * *

Проведя в начальной школе еще один год после первого причастия, Донал в конце концов перешел в школу для мальчиков при мужском монастыре. Мальчики обычно не оставались в начальной школе до восьми лет, но сестра Морин в приватной беседе убедила Эйлин, что вполне разумно дать Доналу еще один год, прежде чем ему придется столкнуться с драчливыми и задиристыми сорванцами. За год, возможно, его приступы астмы ослабнут, а он станет более уверенным в себе. Эйлин была бы счастлива, если бы Донал учился у добродушной сестры Морин хоть до конца жизни, и охотно согласилась. Однако все же пришел день, когда ее хрупкий мальчик стал приходить домой в порванной одежде, с затравленным взглядом и сжатыми губами. «Я упал», – говорил он, и так каждый день. Имон замучился его защищать.

– Понимаешь, маманя, – объяснял Имон, – мальчишки задирают Донала, потому что ему почти девять, а им всего восемь, и они слишком сильные. Мне приходится давать им по ушам, и тогда другие мальчишки пристают ко мне, почему это я бью восьмилеток, ведь мне уже четырнадцать. Поэтому у меня опять порвано пальто.

Однажды Эшлинг и Элизабет ехали на велосипедах из школы и заметили кучку наглых задир из школы для мальчиков. Умудренные опытом в свои тринадцать, они бы не стали связываться, но на обочине кто-то лежал. Девочки из любопытства притормозили, чтобы посмотреть, в чем дело, и тут же узнали разноцветный шарф Донала, который для него связала Пегги из остатков пряжи. Пегги обожала заворачивать Донала в шарф каждое утро и вертела его, как юлу, пока он не оказывался замотан как минимум в три слоя.