Читаем Завтрашний ветер полностью

Я всё взмахивал и взмахивал вёслами, делая короткие гребки, пока не заметил, как задрожал кончик удилища. Я вовремя подсек и снова начал выбирать леску с добычей.

В эту минуту из‑за другой стороны острова прямо на меня, треща мотором, вылетел огромный, как пароход, катер рыбоохраны с красным флагом, на котором было написано: «СССР».

Вот уж правда: в жизни мне не везёт! Там, на катере, было целых три инспектора. Один за рулём, а двое стояли с длинными баграми наготове. Они притянули мою лодку к борту и сразу спрыгнули в неё.

— Ещё живая, — сказал один из них и, придерживаясь рукой за катер, другой кинул судака в воду.

Второй инспектор быстро ломал об колено мои удочки и выбрасывал обломки.

— А на той леске ещё кто‑то ходит, — сказал первый инспектор, вынул складной нож и раскрыл его.

— Погоди, — сказал второй, — надо выбрать.

Он ловко вытащил из реки большого краснопёрого окуня, снял с крючка, выбросил в реку.

Первый тут же ножом порезал леску на части, потом подбросил на ладони блесну и тоже швырнул в воду.

— Дай конец! — сказал он тому, что сидел за рулём катера.

Тот обернулся и протянул тонкий канат.

— Привяжи его к цепи, поедешь за нами! Понял? — впервые посмотрел на меня первый инспектор.

— Дяденька, я не знал…

— Работай, работай! — Они перелезли обратно в свой катер.

Я перешёл по опустевшей лодке на нос и стал возиться с канатом.

— Быстрей!

Конец каната никак не проходил в звено цепи. А может, у меня руки дрожали…

— А ты продень в кольцо, — добродушно посоветовал тот, кто сидел за рулём.

Я продел конец каната в кольцо, за которое крепится цепь, и завязал узлом. Другой конец каната был привязан у них на катере.

— Поехали, — сказал один из инспекторов.

Катер взревел своим страшным мотором, я чуть не вылетел в воду — так быстро они понеслись, и следом я на привязи в моей арестованной лодке.

Красный флаг хлопал на ветру и то открывал, то закрывал спины инспекторов, которые о чём‑то разговаривали, наверное, про меня.

Мне было жалко удочек и особенно леску с добычливой блесной, но больше всего я боялся, что они отберут вёсла, а может быть, и лодку.

Меня везли назад по Казаку мимо первого острова. Наверное, в речную милицию.

Я уже начал думать, как буду плакать и обещать никогда больше не плавать в запретку, только чтоб не отбирали лодку…

Вдруг мотор стал тарахтеть не так шибко, катер замедлил ход. Я поднял голову.

Мы подплывали к лодке, где был старик Таточенко.

— Опять обловился? — спросил первый инспектор. — Чем вы её только берёте?

— Так я ж не в зоне, гражданин инспектор, — хмуро ответил Таточенко, с готовностью откидывая рваную мешковину, под которой навалом лежала рыба.

— Что ж, не пойман — не вор, — так же хмуро ответил второй инспектор, отталкивая его лодку.

Мы снова понеслись дальше, а мне стало ещё обидней…

На берегу под гостиницей уже виднелись первые купальщики. Мы как раз стали приближаться к этому берегу. И все могли увидеть, как меня ведёт на буксире катер с красным флагом. Из‑за одного паршивого судака, ну пусть с окунем, которого я ещё и не поймал толком…

Невдалеке от гостиницы мотор катера снова утих, и я глянул, кого это они ещё зацапали.

— Он говорит — ты Фроськин пацан? — спросил первый инспектор, поднимаясь на корме.

— Ну и что?

— Так вот, коль Фроськин, отвязывай конец и греби до дому. И помни, это тебе первое предупреждение. Попадёшься второй раз — будет штраф. Понял? И конфискуем лодку.

— Ладно.

— Вот и хорошо, что ладно. А матери скажи, чтоб больше на браконьерство не посылала. А то всерьёз оштрафуем. Понял?

Я сорвал кожу на большом пальце, отвязывая проклятый, мокрый канат.

— Понял, понял.

Они мигом уехали в пролив, а я, как вчера, остался один в лодке напротив гостиницы.

Зато сегодня мне было куда спешить. Ещё рано. Нет худа без добра. И я успею застать Владилена Алексеевича. А удочки — удочек я себе сколько хочешь из орешины новых сделаю, только вот леску с блесной доставать придётся.

Но когда я с вёслами на плече поднялся домой, Владилена Алексеевича там уже не было.

Вместо него на веранде сидела, дымя папироской и разговаривая с матерью, тётка из киногруппы.

— А вот мой Валера, — сказала мать. — Ты чего так быстро управился?

Я поставил вёсла у сарая и только махнул рукой — стану я рассказывать при посторонних!..

— Вашего мальчика я уже знаю, — сказала тётка, мельком взглянув на меня, — вы и его предупредите. Это очень серьёзно. Нужен режим. Вы сами должны понять — Владилен Алексеевич нуждается в полном покое. Дни его сочтены. Академик Пресман сказал, что скоро наступит конец. Вы понимаете?

— О господи! — сказала мать. — Он же ещё совсем молодой…

— Тридцати нет, — вздохнула тётка. — Его и в Англию посылали к специалистам. Болезнь неизлечима. От него это скрыли, но мы знаем: сначала отнимутся ноги, руки, потом речь, дыхание…

— Вот напасть! — сказала мать. — Может, ему в больницу? Кто же его, злодей, работать‑то заставляет?

— Сам.

— Неужто?