Читаем Завтра как обычно полностью

— Во! Это заместитель главного инженера Леонид Осипович. Знакомьтесь. Леонид Осипович введет вас в курс дела. Леонид Осипович затравленно сунул мне вялую руку, как будто это была не рука, а некий неловкий конвертик, и попросил сигарету. Мы вышли покурить, и я спросил у него:

— Слушай, честно — работенка скандальная?

— Ужасно, — вздохнув, признался он. — Нервотрепка, предпусковой год. А сейчас кольцевую линию будем строить, каждый год станцию сдавать. Вот и считай, что этих предпусковых годков вперед лет на пятнадцать наберется… А ты загнешься, парень. Они ж воруют, гады! Воруют — только отвернись! — и добавил тоскливо: — У нас же мрамор, понял? На могилы.

— На какие могилы? — спросил я голосом, каким старался говорить на допросах.

— Ну, на памятники… Ужас, сколько тащат! И перепродают. — Он взглянул на часы, ахнул, ткнул окурок в пепельницу на столе секретарши и, не попрощавшись, выбежал. А я вернулся в вольер ко льву. Когда я вошел, он сидел, полуотвернувшись, и говорил секретарше:

— Никаких благ ему не обещайте, а то будет драть с нас, — обернулся и, поняв, что я слышал, изобразил участливое выражение лица, вследствие чего мясистые массы задвигались во всех направлениях — параллельных и противоположных.

— А, Александр Никифорович! Ну как, поговорили? — ласково спросил он, и глазки его зашныряли туда-сюда, соображая что-то свое. Но я не дал им ничего сообразить, потому что разозлился.

— Да, — сказал я. — Мне очень нравится у вас, но боюсь, что я вам не подхожу.

— Почему же? — озабоченно спросил лев. — Мы в вас заинтересованы.

— Знаете, специфика работы юрисконсульта…

— Разберетесь! — он хлопнул по столу.

— Возможно, но, все-таки, слишком частые поездки…

— Не такие уж и частые! Мне стало весело. «Ах ты, мой хороший…» — подумал я, любовно оглядывая его гриву, и сказал:

— И потом, знаете, я человек взрослый, у меня обстоятельства могут измениться. В смысле семейных дел…

— Ну, Александр Никифорович… — забормотал он, гоняя глазки из угла в угол. — Что же, квартира — это дело наживное. Обмозгуем, конечно…

— Я подумаю, — пообещал я. Он проводил меня до дверей и на прощание потрепал по плечу тяжелой своей лапой.

— Лилия Константиновна, проводите, — велел он секретарше. Она деловито кивнула головой мальчика-хорошиста и пошла впереди меня, как будто я не нашел бы двери. Она была удивительно бесстрастна. Ни капли интереса в чистеньких серых глазах. Я попытался представить, что бы сейчас произошло, если б я ущипнул ее. Нет, в самом деле, я совершенно не представлял ее реакции.

— До свидания, — она мазнула по мне безразличным взглядом. «Ущипнуть и поглядеть — что будет» — подумал я и сказал накрахмаленным голосом:

— До свидания.

Я вернулся как раз в обеденный перерыв. Гришка Шуст со своей Лизой не дождались меня и ушли обедать в столовую трикотажной фабрики. Это рядом, и кормят приличней, чем у нас, комплексными обедами. А я из-за двух совершенно зря перехваченных в пути чебуреков есть не хотел, сидел в кабинете и листал дело Юрия Сорокина, потому что после обеда собирался к нему в тюрьму, на допрос. Я открыл ящик стола и обнаружил там утренние лимоны. Они выкатились из кулька и свободно раскатывались по пустому ящику. Отрадный глазу желтый плод, подумал я, прохладный и шершавый, полезай в портфель. А из портфеля вытащил наконец целлофановый пакетик с деньгами — вещественное доказательство по делу о спекуляции, которое я зачем-то таскаю с собой вот уже два дня. В сундук его, в сундук! Я пересчитал пачку: трешки, рубли и мятый тряпичный четвертак — итого сто девяносто шесть рублей. Открыл небольшой кованый сундук в углу — он у нас вместо сейфа — для «вещдоков», и положил пачку. Возможно, сундук и сам был когда-то вещественным доказательством в каком-нибудь давно забытом деле, а потом вот, пригодился. Никогда он не пустует, железный гроб, вечно полон «подарочками»… В детстве в наш старый двор часто приезжал Шара-Бара на тележке, запряженной унылым, покорным судьбе ишачком. Шара-Бара был старый сухонький узбек в линялом, засаленном на локтях халате, в затертой тюбетейке. Вот из-за угла показывался ишачок: мерно цокая, выходил в середину двора, к большой песочнице. Старик чмокал, дергал вожжи и неожиданным для своей убогой фигурки, мощным воплем раскатывал: