Читаем Завтра как обычно полностью

— Что вы делаете? Что вы делаете? Что вы делаете? Руки у нее были худенькие и горячие, а волосы выбились из-под берета на лоб и лезли в глаза. В конце она исхитрилась сунуть эту ненавистную бумажку за ворот моего свитера, что было с ее стороны неслыханной подлостью, потом привалилась к стене и, тяжело дыша, сказала:

— Дайте валидолу. Я принес с дедовой тумбочки валидол, она отломила полтаблетки, положила под язык и проговорила, упрямо глядя в стену перед собой:

— Почему обязательно за деньги? Что, я не понимаю? У меня самой сын в больнице… с желтухой… И Валентина Дмитриевна рассказывала о вашей девочке. Я вдруг вспомнил ее имя.

— Надя… — сказал я, — может быть, надо помочь? Чем я могу вам помочь? Что нужно?

— Ничего не нужно, — сказала она и заплакала. — Ничего мне не нужно… ничего… Дело приняло для меня совсем скверный оборот. Я привалился к противоположной стене и молча смотрел на Надю, не зная, что делать дальше. Наверное, следовало взять ее тощую лапку и пожать, и погладить, и сказать что-то ласковое, но я сроду таких штучек делать не умел, и вообще, с женщинами я — швах. Она вытерла слезы и сказала:

— Дайте пожевать что-нибудь. Я с утра на уколах, поесть не успела, а ехать еще в больницу к сыну на другой конец света.

— Надя! — возопил я, — у нас борщ! И пирожки! Я подогрею.

— Нет, я не успею. Кусок хлеба и что-нибудь… колбасы или сыра… Если можно… Я уже опаздываю. Я поскакал на кухню, свернул большой куль из газеты, побросал в него пирожки с капустой, на которые у бабы несравненный талант, схватил из буфета пригоршню конфет, несколько яблок.

— Ой, я столько не унесу, что вы! — сказала она.

— Унесете, — строго возразил я, набивая конфетами карманы ее куртки.

— До свидания, — она повернулась, чтобы выйти.

— Постойте! — сказал я, — тут… куртка у вас… в известке… — схватил щетку и судорожно стал тереть рукава ее куртки.

— Спасибо… До свидания.

— Постойте! — сказал я, — когда я вас увижу… в смысле… результатов анализа…

— Вам завтра Валентина Дмитриевна скажет. До свидания.

— Постойте! — безнадежно выкрикнул я. — Я провожу вас!

— Нет-нет, ни в коем случае! — отрезала она. Мы чинно пожали друг другу руки, и она ушла. Я не выскочил на балкон смотреть сверху, как она переходит через дорогу, хоть почему-то мне хотелось это сделать, а зашел в детскую. Маргарита лежала на диване зареванная, изнемогшая от пережитой своей маленькой драмы.

— Саша, — тихо и озабоченно спросила она, — врачуха взяла синий рубль? Я наклонился и потрогал губами ее вспотевший лоб.

— Саша, — также тихо и грустно проговорила Маргарита. — Давай так играть, как будто ты был моя собака, а я была твой человек…

Едва я открыл ключом дверь, в прихожую вылетела клокочущая баба и выпалила:

— Старый дурак! — потом вгляделась в меня в темноте прихожей и сказала жалобно: — А, это ты, Санечка… Я принялся расшнуровывать туфли.

— Баба, единственно, чем могу тебя утешить, что лет через тридцать я вполне сгожусь под это определение.

— Ты знаешь, что он сделал? — возмущенно воскликнула баба, — он повел больного ребенка в кино, на какой-то двухсерийный фильм. Вот, оставил записку. Я только на партсобрание сбегала, представляешь? Я их только на два часа каких-то оставила! Прихожу — никого нет. Вот, полюбуйся, он даже ей шапку не надел, в берете повел. Ей уши продует, а она только после гриппа!

— Ну, не переживай. Может, обойдется… Сегодня я мотался два раза в тюрьму, пообедать не успел, устал, как пес, но не в этом было дело. А дело было в том, что на моего веселого Сорокина, которому я уже подписал обвинительное заключение и собирался передать дело в суд, пришел сегодня запрос из транспортной милиции.

— Вот, пожалуйста, — сказал мне утром хмурый Гришка Шуст, — я тебя предупреждал. Я не злорадствую, но, может, хоть это чему-нибудь научит тебя, сердобольного.

— А что случилось? — спросил я, уже по выражению Гришиного лица понимая, что ничего приятного ждать не стоит. Григорий молча подал мне бумагу и стоял рядом, ждал, пока я прочту.

— Ну, — спросил он, когда я опустил листок. — Приятный сюрприз?

— Гришка, — тихо сказал я, — это ведь он потому такой веселый был… В запросе сообщалось, что на таком-то километре такой-то железной дороги убит обходчик такой-то. По некоторым данным, есть основания полагать, что преступление совершено рецидивистом Сорокиным Ю. А., в настоящее время находящимся под следствием в таком-то отделении милиции… ну и так далее…

— Еще бы, — усмехнулся Гришка. — Есть разница — вышка или отсидка на малый срок. Ты созвонись с транспортниками, они его заберут для расследования. Интересно, из-за чего он обходчика пришил. Из-за документов, наверное… Я вспомнил, как позавчера прощался с Сорокиным.

— Так помни, Юра, я помогу с работой. Запиши мой домашний телефон. Он аккуратно, четкими круглыми цифрами записал мой телефон и адрес.

— Спасибо, Саша, — и потряс мою руку. — Ты человек, знаешь… Впервые такого встретил. Я вышел, и дверь камеры глухо и мертво стукнула — наглухо, намертво, и вот тогда мне стало тяжело, в тот момент, когда он там оставался, а я уходил по коридору.