Читаем Завсегдатай полностью

Сейчас, в зрелом возрасте, когда история с первым познанием женщины приходит к нему в воспоминания и он как бы рассматривает все, напрягая память ума, память слов, звуков и запахов, чтобы найти во всем этом что-то, что бы согревало, — ничего, кроме неприятного ощущения, не остается, ибо вспоминается сразу столько разного: и слабое чувство вины за то, что пришлось такими уловками, снотворной таблеткой, разговорами о повышенном давлении перехитрить отца, лежащего на больничных носилках; и любовь в десяти метрах от того места, где пытался заснуть заболевший отец; и недовольство собой, что пришлось шептать злое и постыдное в адрес шофера, всячески унижая его в глазах Майры, для того чтобы была она благоразумной на обратном пути; и еще сюда примешивалось чувство неуюта, неудобства — ведь произошло это «дорожное приключение» на выгоревшем, жестком, соленом пространстве, открытом со всех сторон, ветреном, темном, никак не вяжущемся в его ощущениях с чувством интимного, уютного, нежного. Это чувство неудобства, неуюта было, пожалуй, наиболее неприятным для него, человека теперь изнеженного, утонченного, обленившегося, которому Майра с первых дней супружества сумела создать во всем личном, домашнем, интимном защитную атмосферу.

Зато все, что случилось потом у него с Майрой, было для Алишо желанным — она сумела так договориться у себя на Станции, что на три дня в неделю отпускали ее в город; она почти не выходила из комнаты, которую они сняли, боялась встретиться случайно на улице с отцом Алишо, — и ее бесконечные ласки и нежности, радость, когда Алишо, закрыв к полудню свою Прокатную контору, бежал к ней с консервами, колбасой, шампанским. Первое время — все еще какая-то робость и стыдливость от чувства, что делается нечто не совсем законное, без обговоренных до конца правил. Ведь казалось Алишо, что если мужчина и женщина должны пройти через столько условностей в любви, найти, как они с Майрой, тайную комнату встреч, взять деньги без разрешения отца в кассе Проката, то теперь они морально связаны друг с другом, и Алишо поэтому часто давал Майре клятву, что они поженятся.

Но странно, Майра как будто не замечала своих прав возлюбленной, ни разу не поддержала разговор о женитьбе, ничего не требовала, да и о ребенке шепнула как-то вскользь, между ласками, скорее сказала себе, чтобы, возможно, не забывать, остерегаться.

Алишо злился: ведь если она так равнодушна к этой стороне их отношений, к законной, — значит, не любит его; ему же очень хотелось, чтобы его первая женщина была капризной, ревнивой, чтобы все для нее было не так, чтобы спрашивала она, где он задержался, чтобы говорила о женитьбе и о детях, но чтобы он, среди всей этой сложности, среди всего этого кошмара их отношений, оставался всегда сильным, разумным, хитрым и чтобы, если они расстанутся, мог он сказать себе: да, столького она требовала, женить хотела, ребенка, а я все-таки ловко выкрутился.

Теперь он понимает, что не желала она ничего от самозабвения, ей было хорошо с ним эти три дня в неделю, от полудня до полуночи, и не знала Майра, что то, что не заявляет она о своих правах, и охлаждало Алишо, как будто его любовь могла держаться лишь на ощущении ее прав на мужа, отца детей. И он уже ничего не обещал, видя с горечью, что нет в этом надобности, и не бежал к ней в полдень, оставлял Майру одну до вечера, чувствуя потребность в мужском обществе, чего он раньше сторонился. Ежедневная болтовня в парикмахерской напротив Проката — двое мужчин, они часто выпивали после закрытия парикмахерской, Алишо хвастливо что-то болтал — вид его стал самоуверенным, говорил он громко и всегда спорил, даже походка сделалась иной, более твердой, будто связь с женщиной так обогатила его, такую внушила ему силу и дала столько дерзости…

Отец наблюдает за Алишо с видом человека, который в стороне лишь до поры; когда покажется, что связь Алишо с Майрой зашла далеко, он все прервет, остановит. И вот, когда решает он, что время, идет проверить кассу Проката, а там нехватка денег, отец с матерью настаивают, чтобы Алишо на месяц раньше, в конце мая, ехал опять в столицу, в институт. Три последних вечера отец не отпускает Алишо от себя и, проводив его на вокзал, сажает в поезд. По дороге на вокзал Алишо от злости и обиды, чтобы досадить отцу, признается в своей связи с Майрой — подчеркивает несколько раз: «Та медсестра, помнишь, ехала с нами, когда ты был болен, именно она, которая дала тебе снотворную таблетку…»

А потом, когда ехал уже в поезде, пытался в мельчайших тонкостях вспомнить движение лица отца, слушающего такое признание, но ничего не вспомнил — пустота, будто и лица-то не было, потому что отец ничем не выразил своего неудовольствия, выслушал, потом хлопнул сына по колену и, поцеловав, втолкнул в вагон. И как будто достаточно было этого признания чтобы своей любовью к Майре мелко отомстить отцу, как почувствовал он, что любви больше нет — веселый поезд мчал его навстречу новому…