Канья быстро просматривает остальное — все, похоже, имущество министерства — и чувствует смутное облегчение: не надо будет приходить сюда во второй раз. Тут ее внимание привлекает деревянная коробочка. Внутри поблескивают чемпионские медали за победы на ринге. Она тоже отдает их притихшим мальчикам, которые тут же склоняют головы над знаками отцовских побед, а сама начинает перелистывать бумаги.

— Тут вот еще, — говорит Ниват и показывает конверт. — Это тоже нам?

— В медалях лежало? — спрашивает она, не отрываясь от большой коробки. — А что там?

— Фотографии.

— Дайте-ка сюда, — заинтересовавшись, командует Канья.

Все это похоже на материалы о тех, кого Джайди в чем-то подозревал. Много Аккарата. Фаранги — тоже много, их хищно-радостные лица бледными призраками окружают министра; ничего не подозревающий Аккарат тоже улыбается — явно рад такой компании. Она перебирает снимки. Незнакомые люди — снова фаранги, скорее всего торговцы. Вот толстяк, отъевшийся на заморских калориях, — какой-нибудь представитель «Пур Калории» или «Агрогена» с Ко Ангрита — жаждет наладить связи в едва открывшем границы государстве, в министерстве, чья власть день ото дня сильнее. А это Карлайл — тот, что потерял дирижабль. Канья чуть кривит губы в улыбке — вот уж кому было досадно. Она смотрит на следующую фотографию и ахает.

— Что? Что там? — любопытствует Ниват.

— Нет, ничего. — Слова даются с трудом.

На снимке сама Канья — выпивает с Аккаратом на его прогулочном судне; кадр сделан длиннофокусным объективом — детали размыты, но лица видны.

«Джайди знал».

Она очень долго смотрит на фото, напоминая себе, что надо дышать; смотрит и размышляет о камме, о долге. Сыновья капитана молча глядят на нее, а лейтенант думает о своем командире, который никогда не упоминал этот снимок, о том, что известно людям его ранга, о чем молчал он сам и о том, что иные тайны стоят дороже человеческой жизни. Хорошо все взвесив, Канья кладет снимок в карман, а остальное засовывает обратно в конверт.

— Там какая-то подсказка?

Она медленно кивает, мальчики тоже, и больше ни о чем не спрашивают. Хорошие парнишки.

Потом Канья обыскивает комнату, на случай, если пропустила что-нибудь важное, ничего больше не находит и берет забитую приборами и документами коробку — тяжелую, но не тяжелее той фотографии, которая, словно кобра, затаилась в нагрудном кармане.

Выйдя на улицу, она заставляет себя сделать глубокий вдох, и смрад собственного бесчестья щиплет ей нос. Оглянуться и на прощанье посмотреть на мальчиков не хватает духа. Эти сироты платят за несгибаемую храбрость своего отца, страдают оттого, что Джайди нашел равного по силам соперника. Вместо сбора дани на улицах и ночных рынках капитан избрал себе настоящего врага — безжалостного и непреклонного.

«Я пыталась вас предупредить. Не надо было туда идти. Я пыталась», — думает Канья, стоя с закрытыми глазами.

Укрепив коробку в корзине велосипеда, она катит по комплексу и к тому времени, когда подъезжает к главному зданию, успевает взять себя в руки.

Под банановым деревом стоит Прача и курит сигарету «Золотой лист». К своему удивлению, Канья спокойно смотрит ему в глаза и, подойдя поближе, делает ваи. Тот отвечает на приветствие легким наклоном головы.

— Привезла его вещи?

Она кивает.

— Видела его сыновей?

Снова кивок.

Генерал мрачнеет.

— Помочились посреди нашего дома, оставили его тело у нас на пороге. Хоть это и невозможно, забрались в само министерство и швырнули вызов нам прямо в лицо. — Прача стискивает сигарету зубами. — Теперь ты главная, капитан Канья. Люди Джайди в твоем подчинении. Пора дать бой, как он того всегда хотел. Пролей кровь министерства торговли, капитан. Верни нам лицо.

21

Стоя у самой кромки на вершине полуразваленной башни, Эмико смотрит на север.

Она ничего не может с собой поделать — приходит сюда каждый день с тех пор, как Райли подтвердил, что деревня пружинщиков существует, с тех пор как Андерсон-сама только упомянул о ней. Даже в постели с Андерсоном или у него дома — тот иногда оставляет девушку у себя и платит столько, сколько ей не заработать в баре за несколько дней, — Эмико думает только о месте, где нет клиентов и хозяев.

Север.

Она глубоко втягивает воздух и чувствует запах моря, горящего навоза и аромат ползучих орхидей. Там, внизу, волны широкой дельты Чао-Прайи плещут о стены дамб и плотин. Вдали проступает плавучий район Тонбури: шаткие бамбуковые плоты, дома на сваях. Из воды среди останков затонувшего города выступает пранг Храма зари.[78]

Север.

Из задумчивости ее выводят крики снизу. Спустя мгновение мозг начинает отделять слова от шума, а еще через секунду переключает языковой режим с японского на тайский. Звуки становятся словами, слова — воплями.

— Всем спокойно!

— Май ао! Нет! Нет-нет-нет!..

— Лечь! Мап лон дияо ни! Лицом вниз!

— Пожалуйста, не надо! Нет-нет-нет!..

— Лежать!

Эмико, склонив голову, внимает перебранке. У нее хороший слух — еще один дар создателей наряду с гладкой кожей и собачьим стремлением служить.