Андерсон-сама молча смотрит на Хок Сена, потом переводит холодный взгляд на Эмико.

— Ты действительно его убила?

Пружинщица хочет солгать, видит, что и гайдзин ждет того же, но не может.

— Простите меня.

— И телохранителей?

— Они сделали мне больно.

Андерсон-сама качает головой:

— А я-то не верил. Думал, Аккарат все подстроил. Но потом ты спрыгнула с балкона. — Он смотрит на девушку с беспокойством. — Тебя учили убивать?

— Нет! — Возмущенная таким предположением Эмико спешит объяснить: — Я не знаю. Мне сделали больно, я разозлилась, но не знала… — Ее охватывает сильное желание пресмыкаться, убеждать в своей преданности, однако она перебарывает заложенный в генах инстинкт, который велит лечь перед хозяином и подставить живот.

— То есть ты не специально обученная убийца? Не военная модель?

— Нет, не военная. Прошу вас, поверьте мне.

— Не военная, но тем не менее опасная. Ты же голыми руками оторвала голову Сомдету Чаопрайе.

Эмико хочет возразить, объяснить, что она совсем другая, но не находит слов и только шепчет:

— Я не отрывала ему голову.

— А ведь ты всех нас можешь прикончить так, что мы и пикнуть не успеем. Хок Сен даже прицеливаться не начнет.

Тут старик очень медленно переводит пистолет на пружинщицу.

Та несогласно мотает головой:

— Я не хочу этого. Хочу только уйти отсюда. Уйти на север — и больше ничего.

— Все равно ты — опасное существо. И для меня опасное, и для других людей. Если бы сейчас кто-то увидел нас вместе… Мертвая ты ценнее, чем живая.

Эмико подбирается, готовясь к умопомрачительной боли. Первым — китайца, потом Андерсона-саму. Девочку, наверное, не стоит…

— Прости, Хок Сен, — вдруг говорит гайдзин. — Не могу отдать ее тебе.

Пружинщица смотрит на него изумленно.

— Что — остановите меня? — усмехнувшись, спрашивает китаец.

— Настали другие времена. В королевство идут армии таких, как я. Всех нас ждет новая судьба. Теперь тут будут не только фабрики — будут контракты на калории, грузоперевозки, отделы исследований и разработки, торговые переговоры… С этого дня все по-другому.

— Поднимет ли этот прилив и мой корабль?

Андерсон-сама смеется и тут же хватает себя за ребра.

— Еще как, Хок Сен. Еще как нам станут нужны люди вроде тебя.

Старик смотрит на Эмико.

— А Май?

Гайдзин кашляет.

— Забудь о мелочах. У тебя будет почти ничем не ограниченный счет. Найми ее, женись на ней — мне все равно. Делай что пожелаешь. Черт возьми, вон Карлайл найдет ей место, если ты не захочешь. — Он откидывает голову и кричит: — Я знаю, что ты там, старый трус! Заходи.

Из коридора доносится голос второго гайдзина:

— Ты что, действительно решил защищать пружинщицу? — Карлайл осторожно выглядывает из-за двери.

— Без нее не было бы повода для переворота. А это чего-то да стоит, — криво ухмыльнувшись, говорит Андерсон-сама и смотрит на Хок Сена: — Ну, что скажешь?

— Клянетесь?

— Если нарушим слово, ты ведь сможешь о ней донести, а пока весь город ищет пружинщицу-убийцу, она отсюда никуда не уйдет. Если мы с тобой найдем общий язык, выгадает каждый. Давай же, Хок Сен, условия простые — в кои-то веки все будут в выигрыше.

Немного подумав, старик отрывисто кивает и опускает пистолет. Андерсон переводит взгляд на Эмико, которая испытывает огромное облегчение, и говорит гораздо мягче:

— Многое теперь изменится, но видеть тебя никто не должен. Кто-то в этой стране тебя уже никогда не простит. Понимаешь?

— Да, меня не должны видеть.

— Вот и хорошо. Как только все утихнет, придумаем, как тебя вывезти, а пока поживешь тут. Руку поправим. Попрошу кого-нибудь принести ящик со льдом. Хочешь?

— Да. Спасибо. Вы так добры. — Ей делается необычайно спокойно.

— Ну, Карлайл, где виски? За это надо поднять тост! — Андерсон-сама, поморщившись, встает и вскоре приносит бутылку с горкой стаканов, ставит их на прикроватный столик, кашляет. — Чертов Аккарат. — Кашляет еще раз — гулко, раскатисто.

Внезапно новый приступ сгибает его пополам, потом еще один — мокрый, лающий. Андерсон-сама тянет руку, хочет ухватиться за столик, но не рассчитывает движение, толкает его и переворачивает.

Эмико смотрит, как стаканы с бутылкой скользят к краю и, расплескивая виски, летят вниз — медленно, играя в первых утренних лучах.

«Какие красивые. Чистые. Яркие».

Посуда — вдребезги. Андерсон-сама, не переставая кашляет, падает на колени прямо на осколки, хочет встать, его подкашивает новый приступ, он заваливается на бок, наконец затихает и, подняв на Эмико глубоко запавшие глаза, хрипит:

— Крепко же Аккарат мне врезал.

Май с Хок Сеном отходят подальше, Карлайл испуганно выглядывает поверх локтя, сгибом которого прикрывает рот.

— Прямо как было на фабрике, — выдыхает Май.

Эмико встает на колени возле гайдзина.

Внезапно тот выглядит таким маленьким и хрупким. Она берет протянутую ей дрожащую руку. На губах Андерсона-самы блестит кровь.

47