Читаем Затравленный полностью

Хью стоял в темневшем дворе, пока краски заката на западе не потускнели, а глициния не стала темно–пурпурной. На кухне горел свет, мама готовила ужин. Он знал, что чему‑то пришел конец; ужас отступил от него, ушли и гнев, мешавшийся раньше с любовью, и жуть, и вина. Он чувствовал, что теперь не будет плакать — по крайней мере, пока не исполнится шестнадцать, — но в ярких слезах его блестела такая мирная, освещенная кухня, а его больше ничего не травило, он радовался чему‑то и больше не боялся.