Читаем Защитник Отечества полностью

Опричники расступились, и вперёд вышли двое. У обоих в руках секиры – такие топорики на длинных древках, как у сулицы. Хреново. Саблей я их не достану, а вот они секирами могут. Я выхватил метательный нож, метнул, удачно – в глаз, но второй успел полоснуть меня, пусть и вскользь, по ноге. Голень обожгло болью, в сапог поползла тёплая струйка. Я метнулся за угол и прошёл сквозь стену. Через разбитое окно были слышны крики:

– Ну-ко, робяты, подсвети факелом! Да он ранен, вот кровь его!

– А куды же он девался?

Пока они недоумевали – куда я исчез, я оторвал от холстины длинную полосу и, не снимая штанины, перевязал себя. Сейчас на рану смотреть некогда – кость не перебита, ходить можно. Коли сосуд крупный не задет, кровь скоро остановится.

Во мне нарастали гнев, ярость, раздражение на фоне усиливающейся боли в ноге. В чём моя вина? Почему целая орава царских дармоедов и охальников хотят меня убить в моём же доме? Я подошёл к выбитому окну и испытал внутри такое же ощущение, как и тогда, когда освобождал от литвинов пленных. Выглянул наружу – точно! Факел горит, а люди – застыли, как скульптуры.

Одним прыжком я выбрался во двор, вихрем пролетел между опричниками, острой дамасской сабелькой отсекая руки, ноги, головы. Я торопился, не зная, сколько мне отпущено времени – минута, две? К моему удивлению, опричников оставалось не так и много, десятка полтора-два. Когда я закончил бойню, саблю густо покрывала кровь. Все ещё стояли на тех местах и в тех позах, где их застигла смерть.

Я присел на крыльцо, затем подскочил и бросился к опричнику, что держал факел. Сейчас он начнёт падать, и факел точнёхонько упадёт на приготовленные дрова. Я выдернул факел из его руки и затоптал.

Тишина и темнота. Вдруг – как будто из ушей вытащили пробки – хрипы умирающих, звук льющейся крови. Успел, но время опять вернулось в своё прежнее русло. А из меня как стержень вынули. Устало обошёл двор, зашёл в дом. Нигде никакого шевеления, одни мёртвые тела. Ну что ж, вы пришли за моей жизнью – тогда должны быть готовы отдать свою, всё честно.

Делать мне здесь больше нечего. Я через силу пошёл на улицу – усталость сковывала движения. Еле взобрался на лошадь опричника, отдышался и направился на пристань. Кушать хотелось ужасно.

Кое-как, чуть не падая с лошади – навалившаяся усталость сказывалась ли или кровопотеря – но, с трудом удерживаясь в седле, добрался до пристани, отыскал ушкуй, бросил лошадь с метлой и собачьей головой у седла прямо на пирсе. На кораблике не спали, ждали меня. Двое матросов выбежали по сходням, помогли подняться на корабль – сам бы я, наверное, и не смог.

– Всё, хозяин. Мои на борту?

– Да, на борту, мы помогли поднять вещи, разместили женщин.

– Отчаливай.

– Может, до утра подождём, ночь всё-таки?

– Отчаливай! Хочешь, чтобы они приехали?

В свете факелов метла выглядела зловеще, а запах тухлятины от собачьей головы ощущался даже на судне. Дважды купцу объяснять не потребовалось, раздались команды, сбросили причальные концы, и на вёслах судно отвалило от берега. Ко мне тут же подбежали мои женщины. Дарья мельком оглядела меня:

– Ты ранен?

– Задело немного.

Я опёрся на плечо Дарьи, проковылял к шатру на носу судна, где разместились женщины, упал на коврик, предусмотрительно взятый Дарьей.

– Даша, дай поесть и попить.

– Сейчас, сейчас!

Женщины засуетились, доставая из узлов и корзинок взятые из дома припасы. Я жадно схватил пирог и, почти не прожёвывая, глотал. Мне было стыдно, но голод я ощущал такой, что готов был забыть про приличия. Дарья внимательно вглядывалась в моё лицо, затем сказала:

– Такое чувство, что ты сильно похудел.

– Это правда.

Я сам чувствовал, что штаны на мне болтаются, и в ремне пора делать лишнюю дырку. Уполовинил запас продуктов, выпил почти весь кувшин сыта и откинулся на коврик. Спать, теперь спать.

Проснулся я поздно, когда солнце стояло уже высоко. Мерно билась о борт судна вода, слегка покачивало. Если бы не саднящая боль в ноге, то я бы сказал, что в остальном я чувствовал себя хорошо.

Надо осмотреть рану. Я позвал Дарью, перерезал холстину, стянул штаны. Пропитавшаяся кровью штанина присохла к ране; матерясь сквозь стиснутые зубы, я резко дёрнул. Из-под сорванной корочки снова заструилась кровь. Рана небольшая – как раз по ширине лезвия секиры, но глубокая. Даша порылась в вещах, достала чистую тряпицу, разорвала, довольно умело сделала перевязку. В узлах были найдены чистые штаны, и я переоделся. Вылез из шатра, встал на ноги. Терпимо. Бегать какое-то время не смогу, но ходить можно.

Пошёл к купцу, узнать – где мы находимся. Завидев меня, купчина раскинул руки, сам пошёл навстречу и обнял.

– Хорошо, что живой, вчера я видал – нога замотана холстиной. Ранен?

– Да, в ногу.

Купец помялся.

– Так ты вчера опричников пощипал?

– Пришлось.

– Всё же слуги государевы.

Чувствовалось в его словах некоторое осуждение.

– Когда с ними столкнешься, самому захочется саблю или кистень в руки взять.

Купец перекрестился:

– Упаси Господь! Сколько же их было?

– Не считал, думаю – десятка четыре.

– А как же ты ушёл?