Читаем Зарево полностью

Большой город, наша столица гибнет, а мы с Тарнавским, кроме пассивного наблюдения, ничего не можем сделать. Он со стороны кондитерской фабрики Веделя, а я отсюда, оба засекаем цели, то есть ведем так называемое сопряженное наблюдение дивизиона.

— Этот седьмой от башни очаг огня видишь? — кричит мне Тарнавский в трубку.

— Вижу, — отвечаю.

— Тот последний. 36 градусов влево.

— У меня он не последний, — отвечаю. — До последнего еще далеко.

Оба мы видим по-разному, так как ведем наблюдение с разных мест. А пожаров много, очень много. Горизонт затягивают огромные тучи дыма, а ночью багряная луна сверлит врата небесные. Временами темноту прорезают светлые бусинки пулеметных очередей, направляемых в неуловимых «кукурузников». В таких условиях работа артиллерийского разведчика-наблюдателя, даже при применении самых совершенных методов, просто невозможна. Вмешиваются топографы, работающие с картой на основе наших данных.

— Что вы там делаете, черт возьми?! — кричат они из подвала.

Прага постепенно возвращается к жизни. На улице Тарговой идет бойкая торговля. В ларьках помидоры и другие овощи. Вокруг рвутся снаряды, но никого это не пугает, в этом не видят ничего необычного.

На огневых позициях ребята ругаются на чем свет стоит.

— Нельзя ли им чем-нибудь помочь? Перебьют их там всех до одного, этих повстанцев!

Пишут мелом на снарядах: «За Варшаву», «За Родину»,«За свободу», «За народ». Огонь ведем по данным авиаразведки. Наши данные не годятся. Они могут только повредить, поскольку мы не знаем, где расположены позиции повстанцев. С этими позициями настоящая путаница. Мы видим это по частому переносу огня по фронту и глубине.

Но мы не знаем общего стратегического положения. Знаем только, что форсирование Вислы без соответствующей подготовки адски трудная задача. Знаем это по своему опыту форсирования Буга. Однако, несмотря ни на что, очень хотим помочь борющейся Варшаве.

То, о чем мы так сильно мечтали, начинает осуществляться. Наш наблюдательный пункт переносим на улицу Вашингтона, в направлении моста Понятовского. Срочно готовим новые огневые данные. Идем на помощь повстанцам в районе Чернякува. Батальоны дивизии имени Траугутта переправляются через Вислу. «Правда» публикует фотографию польских автоматчиков в действии на чернякувском плацдарме. Там действует группировка повстанцев «Радослав». Действует — слишком сильно сказано, погибает.

Наши и повстанцы молят об огне. Огонь даем непрерывно.

Грузы, сброшенные на парашютах союзниками, не могут попасть к повстанцам, поскольку район их действий быстро сокращается. Гибнут наши саперы на переправе, вместе с повстанцами гибнут наши автоматчики на чернякувском плацдарме. Наступление захлебывается. Плацдарм потерян. Варшава горит и гибнет, исчезает на наших глазах.

В одном из окон отеля «Европейский» замечаем сверкание стекол. Это, очевидно, сверкание линз бинокля, оно означает, что там находится наблюдательный пункт вражеской артиллерии. Докладываю об этом командиру. Прячусь за фрамугу окна, так как гитлеровцы, предполагая размещение наших наблюдательных пунктов во всех больших домах левобережной части Варшавы, в целях профилактики поливают их свинцом. Нужно уметь почувствовать, когда можно вести наблюдение.

Командир бесцеремонно отодвигает меня от стереотрубы, которая направлена на фашистский НП. С минуту смотрит, наслаждаясь целью. Однако, прежде чем он успел схватить трубку телефона, чтобы подать команду, раздался оглушительный взрыв. Дом встряхнуло.

«Опередили нас, черт возьми», — подумал я, очутившись тремя этажами ниже. К счастью, все окончилось небольшими ушибами.

В ЛЮБЛИНЕ

Прага. Начало октября 1944 года. Я сидел в штабе бригады в ожидании приказа о выезде. До передовой было не больше 18—20 километров. С середины июля мне не приходилось находиться на таком удаленном от фронта расстоянии. Я полностью расслабился, иначе смотрел на мир, более рационально оценивал обстановку. Фронт же гудел настораживающе громко.

— Не планируется сегодня какое-нибудь наступление? — спросил я писаря. Они обычно все знают.

— Нет, так гремит всегда, — буркнул он, не переставая скрипеть пером.

Странно, но там, на передовой, фронт казался мне спокойным и сдержанным. Отсюда же он представляется жестоким, хищным, страшным, словно бы там безраздельно господствовала стихия пороха, стали и механизмов. Я начинаю понимать, почему группы пополнения из запасных полков порой слишком долго разыскивают свои части назначения.

Там, на передовой, были товарищи, там мы знали своих командиров, их привычки, характер. Соблюдение распорядка дня, довольно точное знание привычек противника позволяли — правда, довольно ограниченным образом — найти время для себя, для своих дел, для своей маленькой личной жизни.