Читаем Записки археографа полностью

Ранней весной 1725 г. на Уктусском заводе имел место массовый отказ от присяги Екатерине I. Капрал Тобольского полка, обходивший завод и с барабанным боем призывавший жителей идти в церковь, чтобы там присягнуть наследнице Петра I, встретился на торгу с людьми, которые, «слыша барабан, прочь отходят, которых де он (капрал. – Р. П.) спросил: «Чего ради в церковь к присяге не идете?» И они де сказали: «Мы де раскольники, и в церковь де нам идти невозможно. И хотя де голов наших не будет, то де к присяге не пойдем»».

Тут же арестованные за отказ от присяги Козма Калабродов, Трофим Серебряков, Тимофей Кудрявой, Петр Завьялов были допрошены. На стандартный для этого следственного дела вопрос – «У присяги ты когда, где был, и кто по воли е. и. в. избран будет наследником, чтоб тебе служить верно?» – следовал почти стандартный ответ всех подследственных – «Нигде де не бывал»[522]. «Нигде не бывал» – не бывал и на присяге «неназванному наследнику» в 1722 г., отказ от которой стал одной из причин восстания в Таре.

Необходимость присягать в церкви или посещать её и тем самым внешне засвидетельствовать политическую лояльность и в дальнейшем провоцировало конфликты между официально православными органами власти и подданными Российской империи – старообрядцами. Чем выше оказывалась степень принуждения, тем чаще «увещеватели» вынуждали своих оппонентов формулировать мысль об антихристовой сути царской власти.

Бытовой зарисовкой такой ситуации стало расследование, попавшее в протоколы секретных дел Главного правления заводов. На Пыскорском медеплавильном заводе один из добровольцев-увещевателей раскольников, фурьер Екатеринбургской роты, по дороге в церковь 27 июня 1747 г. встретил рудопромышленника, посадского Аввакума Кручинина, и стал донимать его вопросами: ««зачем не идешь ты в церковь? Сего де дни будет отправлятца о взятии победы пот Полтавою молебствие».

– На то он мне (фурьеру) сказал, что «не иду». Потому я ему сказал: «Что ты, разве кержак? И ежели ты кержак, кои по указам называются раскольниками, то оных велено по указам проклинать»».

Обозлившийся рудопромышленник, действительно записной раскольник, крикнул фурьеру: «Ты сам дьяволу служишь»[523].

Обвинения в «проклятой присяге» адресовались и солдатам. Рассыльщик Сылвинской заводской конторы Панкрат Бутаков в 1752 г. сказал караулившему заводскую контору отставному солдату Некрасову, прослужившему 27 лет – с 1722 по 1748 г. – «Служишь ты черту»[524].

Символом императорской власти служили государственный герб и изображения на деньгах. Они тоже стали объектом переосмыслений и перетолкований. В 1756 г. служитель Каслинского завода Фетчищев, попавший за какую-то провинность под плети, сделал извет «о новонапечатанных копейках, вот-де новые копейки стали в народе ходить, а напротив же того… объявленная вдова (жительница Каслинского завода) сказала, потом де и рублевики новые станут в народе ходить, а слышно, вместо орла напечатают уже на рублевиках змеи»[525]. Такие слухи, свидетельствовавшие в уверенности в «антихристовой природе» царской власти, широко использовались в старообрядческой литературе наиболее радикального толка русского раскола – странников[526]. В данном случае можно утверждать, что эти слухи, позднее попавшие в Цветник Евфимия, бытовали раньше, чем появился этот толк раскола.

В быту же власть олицетворяли паспорта, прямое порождение ревизий. Выше отмечалось, что уже проведение первой ревизии было расценено как нарушение основных законов человеческого развития. В старообрядческом Цветнике, бытовавшем на Урале в середине XIX в., давалась следующая оценка этим мероприятиям правительства: «сие установление их (ревизий. – Р. П.) не по прежде установлению благочестивых царей, но нечто особое вне границ православного правления… потому что всякого при своем житии крепко ограничивает»[527].