Читаем Замок с превращениями полностью

Замок чернел на вершине громадного утеса, в узких окнах вспыхнул огонь, замелькали тени, и Маше вдруг захотелось туда. Она чуть не выпрыгнула из кареты, но лошади рванули: Лавров с Машей закувыркались на подушках кареты, превращаясь в облака разноцветных пылинок и забывая все, что с ними случилось.

Глава 5

О нелегкой жизни Великого злого Мага в условиях "развитого

социализма", оно же время застоя

Ночь истаивала, как леденец. Уже вовсю горланили птицы, небо посветлело, и розовые волны катили с востока.

Азарий Федорович достал заветную бутылку "Буратино", открыл ее и с жадностью выпил целый стакан, наслаждаясь терпким запахом эссенции. Через полчаса начнется изжога, а эссенция ее смягчала, облагораживала, и Крюков иного средства ее усмирения не знал.

Осень жизни удивительна тем, что даже в самом малом получаешь много радостного и уже совсем не хочется завоевывать мир, покорять страны и народы. Достаточно одного стакана отвратительного лимонада, к которому к тому же привык желудок, чтобы в миг сухого жаждущего рта почувствовать себя счастливым. Крюков посмотрел на бутылку, в которой еще оставалось так много страшной эссенции, и, помедлив, налил еще полстакана, но пил, уже не торопясь, по глотку, хотя предчувствие изжоги немного портило удовольствие.

Мимоходом, мысленно, он возвращался к странному смеху, прилетевшему под утро, смысл и назначение которого ему впервые были неведомы, а значит, внушали тревогу и страх. Азарий Федорович не терпел тайн и загадок, ничего хорошего, они, как правило, не сулили. Поэтому он старался их всегда разрушать и за четыреста с лишним лет довольно-таки преуспел в сем нелегком деле. Так он нашел семью Петуховых, а познакомившись с ними поближе, не поверил своим глазам: лик Маши Петуховой в точности напоминал известные портреты принцессы Северного королевства Ее Высочества Марии-Победительницы.

Бутылка была пуста. Азарий Федорович потер затылок, который мерз уже триста лет, и натянул любимую шерстяную чеплашечку, придававшую его облику вполне артистический вид, что позволило Крюкову еще сорок лет назад числиться профессором искусствоведения по французским средневековым шпалерам и гобеленам, благо их сохранилось не так много и большую часть из них он видел наяву, а несколько шпалер даже имел в собственной коллекции. Но нельзя дважды входить в одну и ту же реку. Скучно, во-первых, а потом он стал столь редким специалистом, что за консультацией к нему ездили из многих стран мира. Его сделали почетным доктором многих университетов, и засиживаться долго в живых было нельзя. Другое дело тренер по плаванию. Впрочем, и тут председатель федерации нет-нет да и спросит: не трудно ли ему, не пора ли на заслуженный отдых, а директорша-язва спорткомплекса предложила даже устроить его в дом престарелых...

Азарий Федорович вытащил из кармана содовые таблетки, проглотил сразу две штуки, чтобы хоть как-то заслониться от изжоги. Он взглянул на свою светло-шоколадную ладонь, изрезанную затейливой сетью морщин, и задумался. Век от века цвет кожи все больше темнел, и его уже принимали за южанина. Однажды пьянчужка даже проворчал: "Что за черт, негры откуда-то появились?!" Крюков рассердился и заставил пьяницу шагнуть в открытый люк телефонного колодца, где несчастный сломал руку, ногу, девять ребер и голову, но, к счастью, поправился, напрочь забыв о встрече с "негром". Конечно, пьяница не виноват, а Крюков погорячился, это ясно.

Закончив карьеру профессора искусствоведения, Крюков работал экскурсоводом в областном художественном музее. Городок был небольшой, музей хороший. Здесь Крюков вознамерился пополнить знания своих новых сограждан. С художниками он, кроме Веласкеса, Гогена и Леонардо, больше ни с кем не встречался, зато хорошо знал Шекспира, Дюма и Гете и про них он мог рассказывать часами. Особенно заслушивались молодые девушки, некоторые даже записывали, и это льстило Крюкову. Месяца три все шло хорошо, и вдруг разразился скандал. На его экскурсию забрел местный профессор Найденов и, послушав, возмущенный заявился к директору музея: какое, мол, имеет право экскурсовод Крюков морочить мозги честной аудитории, рассказывая о том, как он пьянствовал с Гогеном, Дюма и Шекспиром, да еще чернить светлое имя Леонардо, который якобы для изучения анатомии использовал живых людей, приговоренных к смерти. Директор Махруев попросил профессора все это записать на листочке бумаги, что профессор и сделал, подписавшись: доктор филологических наук Федор Федорович Найденов. Директор музея ознакомил Крюкова с заявлением профессора.

- Я этой бумаге ход не буду давать, - с намеком сказал Махруев, пряча заявление в стол, - но вам надо уладить этот инцидент с Найденовым. Надо быть скромнее, а то я с Дюма, я с Гогеном! Я вот с завотделом обкома на рыбалку езжу. А на рыбалке, сами понимаете, за ухой... Вот! Да и потом в обществе у нас употребляется другое местоимение: мы!.. Надо быть скромнее!..

- А бумага эта каким числом датирована? - спросил Крюков.