Читаем Залог полностью

Его поступками руководила изо дня в день крепнущая убежденность, что в этом суетном мире неизменен только он, Фенвик. «Дни их что трава», — думал он, свысока поглядывая на тех своих братьев во Князе Тьмы, которые толпились вокруг жалких, бесполезных алтарей. Но так было лишь в самом начале его новой жизни, когда он еще подходил к своим поступкам и ощущениям с общепринятыми мерками и оценками; скоро он отказался от такого анализа, не видя в нем смысла. Он был волен в своих действиях, полностью раскован, ни на секунду не сомневался в своей неуязвимости, и потому ставил самые дерзкие опыты над ближними и дальними. Ряды опозоренных судей и растерянных адвокатов все множились. «Калигула наших дней», надрывалась газета «Нью-Йорк ньюс», поясняя своим подписчикам на примере Фенвика, каким был Калигула. «Неужто кошмарные обвинения, предъявленные Джеймсу Фенвику, справедливы?» Но как бы то ни было, никто и никогда не смог уличить его в преступлении. Обвинения рассыпались, как карточный домик. Дьявол не соврал — Фенвик и в самом деле оказался системой, неуязвимой для окружающего мира, и эту свою неуязвимость он великолепно доказал на многочисленных процессах. Лично он так и не понял, как дьяволу удавалось вызволять его, не прибегая к сверхъестественным трюкам. Необходимость в подлинном чуде если и возникала, то крайне редко.

Например, один разоренный Фенвиком банкир послал ему пять пуль точно в сердце. Пули отлетели от сердца, как от стальной плиты. Их было только двое — Фенвик и банкир. Тот приписал чудесное спасение врага своего какому-нибудь защитному жилету, и последнюю пулю послал в лоб. С тем же успехом. Банкир схватился за нож. Из любопытства Фенвик не стал ему мешать. В результате банкир оказался в сумасшедшем доме, а Фенвик, непринужденно прибрав к рукам его состояние, быстро и удачно распорядился им. Обвинения против него множились с каждым днем, но все проваливались. Несмотря на все усилия, никому не удавалось доказать, что Фенвик — особо опасный преступник. Защита действовала безотказно, состояние и влияние Фенвика росли не по дням, а по часам. Репутация у него была хуже некуда. Тогда он задумал в пику всем добиться признания и преклонения. Это было значительно сложнее — он не обладал еще таким состоянием, которое оправдывало бы любые его поступки, поставило бы его над моралью и общественным мнением. Но это было поправимо, и спустя десять лет после встречи с нечистым Фенвик, возможно, еще не стал самым влиятельным человеком на Земле, но, несомненно, был таковым в Соединенных Штатах. Он добился того, чего хотел: громкой славы, общей зависти и преклонения.

Но всего этого было мало. Дьявол прорицал, что через несколько миллионов лет скука может довести Фенвика до самоубийства. Но минуло лишь десять лет, когда в один прекрасный солнечный день Фенвик пришел к неожиданному и шокирующему выводу: он исчерпал все и не мог придумать ничего нового.

Он скрупулезно проанализировал свои ощущения. «Может быть, это скука?» — спросил он себя. В любом случае, ощущение было довольно приятным, напоминало то невесомое блаженство, с которым нежишься в бархатной волне океана. Только расслабленность эта казалась чересчур сильной. «Если это максимум того, что дает бессмертие, то стоило ли огород городить? — спрашивал он себя. — Ощущение, конечно, приятное, но отдавать за него душу… Нет, надо найти выход из этой блаженной спячки».

Он приступил к новым экспериментам. В результате через пять лет общество снова отвернулось от него, шокированное его судорожными попытками разрушить стену удушающего безразличия к жизни. И все равно цели он не достиг. Он совершал леденящие кровь поступки, провоцировал страшные события и не ощущал при этом ничего особенного. Там, где другие бы окаменели или провалились сквозь землю, Фенвик сохранял глухое равнодушие.

В тупом отчаянии, которое удивительным образом сочеталось с полным безразличием, Фенвик замечал, как начинают рваться нити, связывавшие его с остальным человечеством. Люди были смертны, и ему казалось, что все они уходят от него в какую-то туманную даль. Даже земля под ногами уже не ощущалась им, как нечто неизменное: в далеком будущем ему предстояло стать свидетелем гигантских геологических катаклизмов.

Он решил заняться интеллектуальным трудом. Начал рисовать и сочинять, пробовал свои силы в науках. Это привлекало, но только до определенной степени. Он снова и снова упирался в какую-то глухую стену, на плотину в сознании, за которой плескалось все то же дремотное безразличие, и в нем, в этом теплом безразличии, бесследно таял былой энтузиазм. Становилось ясно, что дефект был в нем самом.

Мало-помалу складывалось подозрение. Оно то возникало в сознании, то отходило на задний план под влиянием вспышки нового интереса. Но однажды пришло озарение.

Как-то утром Фенвик проснулся внезапно, как от резкого толчка, и сел в кровати.

— Во мне чего-то не хватает, — сказал он себе. — Это ясно. Но чего же?…

Он погрузился в размышления. С каких пор он потерял это… необъяснимое это?